ПВТ. Лут
Шрифт:
Пробуждался всегда в постели, даже если отключался на полу душевой, в ледяном водопаде извергающейся воды, или у ихора, в наушниках-раковинах, заполненных воющей какофонией. Ощущения были мутными, неправильными. Тело казалось отдохнувшим, а голова — тяжелым комом сырой земли. Снов не помнил, лишь легкую цветовую рябь переливчатых огней.
Однажды обнаружил на локтевом сгибе несколько красных точек — будто следки от укусов; в следующий раз с изумлением ощупывал обрезанные по шею волосы. Они отросли, разумеется, во всю длину и в тот же день,
Еще одной бедой стала ненавистная беспомощность. В окружении стен волосы лежали холодной, еле живой волной, отказываясь или не имея сил подчиняться хозяину.
Учитель на все вопросы отвечал учтивым молчанием. На всю злость — предложением занять работой тело или чтением — голову.
Он потерял счет дням.
Он ни на миг не уставал думать о побеге.
***
Зонтег возвращал себе прозрачность медленно и непостижимо верно. Свет волной бежал по прикрывающей Хом полусфере, теснил ночную гладь остроглазых звездных глав. Брали голоса дневные птицы, ветер поднимал спину, тревожа глянцевито-росную реку трав.
День обещал быть солнечным. Жарким, до стеклянной полуденной ломоты.
Выпь любил рассветы. Солнце ему глянулось куда больше луны — своей нешуточной силой, животворящим теплом, упрямым постоянством. С обоими светилами он не сразу свыкся. После Полога дико было, все казалось, что сверху неусыпно смотрят, наблюдают.
Люди позже разъяснили: и луна, и солнце есть живые включения зонтега, органеллы, дневные и ночные очи его. Когда Хом дремал, открывался белый глаз, когда просыпался, раскрывал желтый. А назвали их так в силу общей человековой прапамяти, словно было уже подобное, давно, не здесь, не с ними…
Выпь потянулся, скидывая ночное оцепенение, затолкал в сумку эдр. Олары тоже зашевелились, захлопали плавниками, взмывая с лежек. Спины зверей ловили солнечный свет, насыщались, цветом равнялись на молодые листья.
Старый олар толкнулся в плечо и обернулся бледным брюхом кверху, вытянулся, раскинулся, точно собака. Приветливо щерил зубастую пасть. Выпь, улыбаясь, почесал твари пузо, ногтями соскребая полупрозрачную пленку. С летом у оларов начиналась линька: сбрасывали старую, тесную одежду, примеряли новую.
Олар парил, еле шевеля могучими плавниками. В длину старик тоже был немаленьким, шагов восемь, а с учетом хвоста — длинного, опасного — все пятнадцать.
Кожа на хребте и крылах имела особые структурные включения пигментации — фотоэлементы. Животные вбирали в себя солнечную энергию, использовали для жизни и защиты. Удар электрическим током мог свалить с ног сильного взрослого мужчину.
— Ну что, ребята? Полетели домой?
Олар с готовностью перевернулся, дозволяя пастуху одеть себя в мягкую упряжь и заседлать. Обычаем на летунах держались лежа или
— Поехали!
Олар беззвучно плеснул плавниками-крыльями, мощно нырнул вверх, в рассвет. Стая потянулась следом.
***
На ферме их уже ждали. Девушка в синем рабочем комбинезоне, с укрытыми выгоревшим платком медными волосами, приветственно взмахнула рукой, давая зеленую дорогу оларам.
— Смотрю, вы с Омутом просто не разлей вода, — сказала с усмешкой.
Ноги ее по колено мокры были от росы — работа на ферме начиналась до рассвета.
— Надеюсь, он тоже так считает, — Выпь кивнул знакомым ребятам, с корзинами на плечах идущим к старому саду.
В сезон требовались все рабочие руки.
Сад яблочных ягод принадлежал уже третьему поколению семьи. В дальнем конце участка, знал Выпь, сохранились первые материнские деревья, обнесенные изгородью. Они до сих пор плодоносили, и сбор — рубиново-чистый, прозрачный на солнечном глазу, сладкий до горячей горечи — отправлялся прямиком на стол Князю.
Девушка погладила крупного ластитого летуна, игриво прихватывающего ее ладонь ступившимися клыками. Задумчиво сказала:
— Слушай, без обид, но отец тебя когда-нибудь убьет.
Выпь изогнул бровь:
— Что такое?
— Ты вновь ночевал в поле, — сказала с укором, подняв на парня глаза.
Солодовые глаза, темно-золотистая кожа и медные волосы, завивающиеся тугими кольцами — мастью Медяна пошла в мать, деву с Хома Оливы. Нравом — в отца, и почти все справедливо звали семейное фермерское хозяйство «Два барана».
— Ага, ночевал. И что с того?
— Это опасно, чудило.
— Это безопаснее, чем дневная прогулка по улице, — спокойно парировал Выпь.
Споры касательно его авторских методов пастьбы и дрессуры не затевал с ним только ленивый, все остальные считали своей прямой обязанностью и священным долгом одарить пастуха советом и бесценным личным мнением.
— Ты сумасшедший, — Медяна покачала головой,— умалишот с темным прошлым.
Выпь лишь улыбнулся, перенимая плетеную корзину, до верха полную яблочных ягод. Вдохнул их запах — такой сладкий и свежий, что голова начинала кружиться.
— Омут нам поможет, так?
И без колебаний пристроил поклажу на спине животного. Олар не возражал, благо все их племя отличалось силой и плавным ходом, стакан на хребет поставь — ни капли не прольют.
— Ну да, элитное верховое животное и для рабочей поклажи сгодится,— фыркнула девушка.
— Чтобы не зазнавался, — они двинулись к саду, Выпь придерживал рукой корзину, Медяна помахивала сорванным прутиком, не забывая стричь глазами по сторонам.
Хозяйка она была строгая, но справедливая.
— Кстати о зазнайстве. Что думаешь делать с Мороком?
— Объезжу, — сказал спокойно, как о давно решенном.
Его спутница недоверчиво сморщила нос. Отмахнула прутом любопытную пчелу, танцующую над корзиной.