Пять дней
Шрифт:
— А кого вы любили по-настоящему?
Его вопрос — столь неожиданный, столь прямолинейный — застал меня врасплох. Но еще больше ошеломила меня собственная реакция: я ответила с ходу, даже не задумавшись о том, благоразумно ли я поступаю.
— Эрика. Его звали Эрик.
Я посмотрела на Ричарда. Судя по выражению его лица, от его внимания не ускользнуло то, что я употребила прошедшее время. Тотчас же я пожалела о том, что выдала ему свою маленькую тайну. К чести Ричарда, он не стал выпытывать подробности, за что я была ему глубоко признательна. Правда, сама себя я опять удивила, неожиданно добавив:
— Первый раз за пятнадцать лет упомянула его имя.
Я на мгновение задержала дыхание, надеясь, что эта моя откровенность не побудит Ричарда к дальнейшим расспросам. И надо
— Тема закрыта.
— Без проблем, — отозвался Ричард.
Я встала. Ричард последовал моему примеру.
— Пойдем дальше гулять? — спросила я.
— Разумеется. Куда направимся?
— Вы обещали показать, где вы будете жить «в другой жизни». Туда и ведите.
— Это недалеко отсюда.
Мы пошли через сад, оставляя позади небольшой пруд, клумбы, все еще расцвеченные — опять это слово! — последними отголосками ушедшего лета.
— Позвольте предположить, — произнес Ричард. — Слово «расцвеченный» здесь уместно?
— Потрясающе, — рассмеялась я. — Вы меня пугаете. Читаете мои мысли, все такое. Но вы хотя бы учитываете то, что думают другие, а это большая редкость.
Сад кончился, и мы оказались на длинной, широкой улице, вдоль которой стояли величественные дома XIX века. Утопающая в зелени, она простиралась далеко на север. Прямо перед нами высились церковь, построенная, должно быть, в эпоху колонистов, и многоквартирный жилой дом, будто сошедший со страниц одного из произведений об «эпохе джаза» Скотта Фицджеральда.
— Значит, вот там вы хотите жить в своей другой жизни? — спросила я, показывая на пентхаус.
— В мечтах. Раньше это был «Ритц». Теперь — апартаменты для супербогатых. Даже в чопорном консервативном Бостоне — где показная роскошь и щеголянье богатством до сих пор считаются дурным тоном, — как и везде в наши дни, крутятся воистину большие деньги. Особенно с учетом того, сколь высока здесь концентрация людей, работающих в открытых фондах и в области био- и информационных технологий.
— Ребята из этих открытых фондов гребут по два-три миллиона долларов в год.
— Минимум два-три миллиона. Те, кто находится на вершине пищевой цепочки, наверняка имеют более десяти миллионов. Невероятно, да?
— Еще более невероятно, что любой из тех, кто не принадлежит к клубу богатых и состоятельных — а я отношу сюда всех с доходом не более двухсот тысяч в год, — едва сводит концы с концами. Я сужу по себе. Последние полтора года, когда Дэн сидел без работы, для нашей семьи были очень тяжелыми в финансовом плане. Ему очень не хочется работать на складе, куда он выходит в понедельник, но у нас появятся лишние триста долларов в неделю… наконец-то вздохнем немного свободнее. Причем не в том смысле, что это даст нам возможность всей семьей поехать на лыжный курорт в Аспене. Нет, мы просто сможем спокойно оплачивать самые насущные расходы. Бог свидетель, я ни в коем случае не завидую чужому успеху и богатству. Я сама выбрала свою профессию, свою работу. Я сама решила остаться в Мэне, где, я знала, заработки невысокие. И я ненавижу жаловаться.
— Ну вот, опять вы извиняетесь. А нужно просто сказать правду. И эта правда такова: сегодня в Америке либо у тебя большие деньги, либо ты просто существуешь. И я сейчас говорю как республиканец, но республиканец, который с детства усвоил, что средний класс может жить вполне прилично; что, если ты учитель, медсестра, полицейский, водитель «скорой помощи», солдат, у тебя есть дом, две машины в гараже, каждое лето ты можешь позволить себе двухнедельный отпуск где-нибудь у озера, можешь дать своим детям высшее образование, не влезая в умопомрачительные долги, спокойно оплачивать ежемесячную медицинскую страховку всей семье и даже дом свой отапливать всю зиму, не опасаясь остаться без средств к существованию. А сегодня что мы имеем? Большинство моих клиентов, даже те, кто имеет постоянное место работы с полной занятостью, вынуждены считать каждый цент… Так что это очень хорошо, что ваш муж нашел работу.
— Хотя от этого он чувствует себя еще более несчастным.
— Лучше быть несчастным, получая
— А то я не знаю. Я вот все думаю, что, может, нам стоит как-то изменить свою жизнь, когда Салли в следующем году поступит в вуз и уедет учиться. Но…
Я не договорила. Не знала, как закончить свою мысль.
— Перемены, — произнес Ричард. — Опять это ужасающе значимое слово.
Мы пошли по Коммонуэлс-авеню. Прежде несколько раз я бывала на этом бульваре и всегда восхищалась им, но как турист, мимоходом отмечающий впечатляющие красоты. Сегодня я стала внимательнее приглядываться к стоявшим вдоль улицы фешенебельным многоквартирным домам и особнякам. Казалось, эта часть Бостона — из эпохи Генри Джеймса, настолько она выбивалась из реалий современной действительности. Может быть, потому что послеполуденное солнце как-то по-особенному освещало старинную каменную и кирпичную кладку. Может быть, виной тому был несравненный осенний убор деревьев, меж которых стояли уличные фонари XIX века. Может быть, из-за того, что Ричард оживленно рассказывал мне историю этой улицы, делился со мной интересными фактами буквально о каждом здании, мимо которого мы проходили… и, судя по тем глубоким познаниям, что он демонстрировал, эти сведения были почерпнуты не минувшей ночью из Интернета, а скорей всего, он много читал об этом историческом районе, ибо ему были известны мельчайшие подробности, свидетельствовавшие о большой проделанной исследовательской работе. Я представила Ричарда в его доме в Бате — в скромном доме, по его словам, на одной из улиц близ судостроительного завода. Наверняка там есть чердачное помещение, в котором он устроил свой домашний кабинет: простенький письменный стол, старое кресло, устаревший компьютер (подобный тому, что стоит у меня дома), который следовало бы заменить еще несколько лет назад, ибо Ричард не производил впечатления человека, тратящего много денег на самого себя. Этот кабинет — его убежище, место, где он может отгородиться от проблем своего явно не самого удачного брака, лишенного теплоты комфортных супружеских отношений, и на время отрешиться от переживаний за своего сына Билли. Здесь Ричард утоляет свою безграничную любознательность. Роется в Оксфордском словаре (наверняка у него многотомник — единственная роскошь, что он себе позволил), читает сборник американской поэзии издательства «Нортон» или путешествует по бескрайним просторам Интернета. Поднявшись в свой чердачный кабинет, Ричард погружается в мир языка и исторических фактов. И возможно, рисует в своем воображении (как и все мы) другую жизнь, помимо той, что мы создали для самих себя.
Перемены. Это вечное неистребимое желание, усиливающее чувство безысходности. Перемены. Ричард прав. Ужасающе значимое слово.
— …это построено по проекту архитектора Олмстеда, — рассказывал Ричард. Мы шли мимо здания, которое он назвал первым аванпостом Гарвардского клуба в Бостоне. — Олмстед больше известен как первый великий ландшафтный дизайнер, создатель парковых зон: Центральный парк в Нью-Йорке, Мон-Руаяль в Монреале. Это здание до сих пор принадлежит Гарварду, но сам клуб перенесли в другое — оно гораздо больше — в миле отсюда, сразу же к северу от Массачусетс-авеню. Этот особняк интересен тем, что по стилю он близок к архитектуре эпохи Регентства, описанной в романах Эдит Уортон «Обитель радости» и «Век невинности». Хотя Олмстед и Уортон были современниками.
— Вы хорошо знаете этот бульвар.
— Я же говорил, что планирую поселиться здесь в своей другой жизни.
— Где именно?
— На следующей улице отсюда. Юго-западный угол Дартмут-стрит и Коммонуэлс-авеню.
— Хорошо, когда знаешь, что ждет тебя после смерти.
— Другая жизнь не значит загробная, — заметил он.
— И когда же начнется ваша другая жизнь?
— Это вечный вопрос.
— Или не вечный, если принять во внимание, что жизнь — явление временное, — возразила я.