ПЯТЬ НОЧЕЙ
Шрифт:
Ещё не утихли вопли, а электронное наследие изгоя делится между его друзьями, соседями и соавторами отгремевшего успеха. Опустошённые гаджеты в качестве вещдоков ложатся в карманы бдящих security.
Вы скажете: так не бывает. Загляните в контракт редакции, и вы увидите, что даже на неродившейся мысли журналиста уже выжжено клеймо о её интеллектуальной принадлежности. Редко кому из выброшенных удавалось пристроиться у другой чернильницы. Потерявшую нюх ищейку не купит ни один следопыт. Сначала проснувшиеся амбиции толкали гения в объятия какой-нибудь мусорной газетёнки. Затем
В проёме дверей появилась секретарша Лида, хранительница всех ключей и паролей.
– Новиков, тебя Дарья Сергеевна просит с Олесей посидеть на время летучки. Вы же вроде как с ней друзья.
– С Дарьей Сергеевной?
– С Олесей, идиот. С Дарьей Сергеевной есть кому посидеть. С утра снова вон кучу приглашений прислали.
– И что? Срочно уходит?
– Ага. Как только проведёт ваш утренник, разгонит учредителей, разобьёт кредиторов, обзвонит благодетелей и ещё три листа в ускоренном темпе, так сразу же к полуночи и уйдёт.
– На её фоне мы все выглядим тунеядцами, – заметил Константин Николаевич.
– А вы и… – Лида осеклась. Поправила мини-юбку, растянутую на ширину порожавших бёдер, проглотила гнев и с вежливой ненавистью снова обратилась ко мне: – Так что, Новиков? Будешь сидеть?
***
Трёхлетнюю Олесю, как и всякую дочь начальника, все обожали, но предпочитали держаться на расстоянии заискивающей улыбки. При первом её появлении в офисе не было ни одной женщины, которая не приложила бы свою ладонь к головке любопытно озирающейся девочки.
– Какой у тебя носик! Какие у тебя ушки! А глазки – чудо! Мамины, – разносилось умилительное кудахтанье вокруг смущённого ангелочка.
Однако очень скоро освоившаяся девочка при помощи подручного инвентаря решила исправить огрехи природы на лицах готовых «играть в доктора» квочек. Неопытность молодого хирурга и стерилизованный слюной инструмент повлекли за собой целый ряд неудачных пластических операций, панику пациентов и бегство доноров.
Обращаться с жалобой к матери было опасно: в лучшем случае отправит за горячим материалом в какой-нибудь интернат. К бабке же, бессменной уборщице, успевшей обзавестись двумя талантливыми стажёрами, подходить вообще никто не решался.
На помощь вызвались молодые мужчины, ещё не наигравшиеся в «дочки-папочки», с такими же умилительными прихватами и вкрадчивыми голосами. Болевой порог добровольцев оказался гораздо ниже, а слабая адаптивность лица и тела к новаторским жанрам хирургии привела к исчезновению всего колющего и режущего, включая степлеры, из ареала их естественного обитания.
Дошла и до меня очередь ложиться под самодельный скальпель. На предложение Олеси поменять цвет глаз, можно даже вместе с глазами, я пожаловался, что сегодня мне непременно надо поплакать перед её мамой собственными слезами, а вечером без своих глаз я могу заблудиться в городских трущобах, и меня съедят серые волки. Операцию пришлось отложить до времён, пока не истребят волков или не отстроят город. Мы занимались полезными делами: пересаживали канцелярские иголки опавшим кактусам, играли в карты, травили анекдоты.
И всё вроде
Обиженно топала ножкой, убегала, возвращалась. В общем, делала всё то, за что мы и любим маленьких и повзрослевших девочек.
Я любил её, а она отвечала мне безобидными шалостями.
Однажды Олеська стыбзила где-то тюбик клея и, презентовав его как гель для волос, решила сделать из меня цветочного эльфа. Погружённый в очередную халтуру и в предвкушение пятницы, я безропотно доверился юной фее, уповая на умеренную токсичность размазываемого желе. В какой-то момент руки Олеси погрузились в мои отнюдь не буйные кудри и больше оттуда не вынырнули. Любовь на этот раз оказалась у нас взаимной – не оторвать. Счастье, что «гель» не успел превратиться ещё и в тушь для ресниц.
Плач обманутого воображением ребёнка разбудил не только офис, но и мать внутри Дарьи Сергеевны. Её нарастающее приближение вернуло меня в реальность, а Константина Николаевича швырнуло в анабиоз. Ворвавшемуся архангелу покорился свет, угасли посторонние звуки, и в образовавшейся пустоте горькие всхлипывания ребёнка разорвали помутневшую тишину.
Открывшаяся величественному взору сцена по накалу страстей не уступала «Гамлету». Олеся, стоящая на стуле, вцепилась в мои волосы. Я, уже раскаявшийся в чём бы то ни было, обречённо склонил голову. И третий участник трагической истории – опустошённый тюбик клея, как финальный аккорд, объяснял суть пьесы.
Подхваченная невидимой силой Олеся опустилась на колени матери. Окружённая бережным кольцом её тёплых рук, девочка умолкала; хлюпала носом; хныкала, бултыхая ногами; жалобно о чём-то лопотала, силясь перешагнуть набежавшую икоту. Постепенно под колыбельное раскачивание и воркование детская возня стихла, и детёныш захрапел, уткнувшись в материнскую грудь.
Поток нежности захлестнул и мою приклеенную к ребёнку голову. Я плыл в мелодичном журчании перекликающихся голосов: далёкий, с нотками тоски – из беспечного детства; и живой, полный глубокой силы, равномерно окутавший беспокойную душу своего чада. Ни один герой, награждённый самой чистой любовью женщины, не получит того, что выливается на поцарапанную коленку ребёнка.
Дарья Сергеевна, чьи стать и натура, казалось, безвозвратно предназначены для покорения корпоративных просторов, чья ещё юная красота облечена в начальствующие доспехи, держа на коленях дочь, становилась обычной заботливой мамой.
Лёгкий пинок заставил меня бесшумно поднять взгляд. На языке жестов Дарья Сергеевна объясняла, что я должен оставить пока свою голову и смотаться за её помощницей или ещё чёрт знает за каким барахлом.
Я нащупал на столе мобильник и послала SMS-SOS Лиде. Надо сказать, что канцелярские ножницы не самый подходящий инструмент ни для стрижки овец, ни для декорирования кустарников. Кривая лесенка, по которой любопытные взгляды поднимались к выполотой макушке, привела коллег к бурному хохоту, идиотским шуткам и несвойственному креативу.