Пять президентов
Шрифт:
— Мы думаем о них, — веско сказал президент. — Мы думаем о всех жертвах настоящего и будущего, на то мы и поставлены у руля государства. Но ещё никому не удавалось сварить сталь без шлака или срубить дерево без щепок, комиссар. Бремя государственной ответственности, неведомое вам, — президент встал, и тут же поднялся министр, — тяжело давит на наши плечи. Но всегда и во всём мы следуем голосу совести, руководствуемся долгом перед нацией и высшими интересами страны. В данном случае я убеждён, что зло уже исчерпало зло, как огонь исчерпывает сам себя, поглотив окружающий воздух. И нельзя
Необычная мысль пришла в голову Гарда, когда он, стоя против президента, слушал его длинную речь, произносимую с взволнованным бесстрастием. «Бог мой, — ужаснулся он, — сколько решений, принятых или не принятых в этой комнате, оборачивались для кого-то страданиями, ужасом, нищетой, смертями! Но видел ли когда-нибудь президент своими глазами муки собственных жертв? Слышал ли стоны убиваемых по его приказу, оставленных по его распоряжению в горе и страданиях? Знакомы ли ему переживания, причинённые его собственной несправедливостью? Нет, нет, нет! Он, как пилот бомбардировщика, с высоты наблюдает огоньки разрывов своих бомб, но не видит и не может увидеть лица, сожжённого напалмом… Он мог бы увидеть эти лица в кино, прочитать о них в книгах, узнать о них из пьес, заметить на полотнах художников. Но именно потому-то он тупо ненавидит литературу и искусство, чтобы не допускать к себе даже этот „отражённый свет“. Вот почему и сам Гард сейчас неугоден президенту: он невольно являет собой дополнительный канал, по которому к государственному деятелю понеслись мольбы о сострадании… „Бог мой, но разве президент слеп и глух? В так несправедливо устроенной жизни он тут же перестал бы быть президентом, как только прозрел или прочистил уши!..“».
Гард молча поклонился и пошёл к двери.
— Минуту! — сказал президент. — Я вас ещё не отпускал. Дорогой Воннел, оставьте нас наедине.
Министр повиновался, не выказав ни тени неудовольствия. Президент подождал, пока за Воннелом прикроется дверь, и после этого тихо поманил Гарда. Комиссара поразила происшедшая с президентом перемена. Это был уже не государственный деятель, а просто утомлённый старик, в глазах которого можно было прочитать все нормальные человеческие чувства: и жалость, и тоску, и даже страх.
— Молодой человек, — мягко, как бы оправдываясь, проговорил президент, — не судите меня строго, да и сами не будете судимы. И не расстраивайтесь, не надо. Есть силы, перед которыми и мы с вами — муравьи.
Гард озадаченно кивнул.
— Вот и прекрасно! — вздохнул президент. — Вы, конечно, знаете пословицу: «Что позволено Юпитеру, то не позволено его быку». Между прочим, что делает бык, Юпитеру делать трудно или стыдно… Вам ясно? И хорошо. Идите. Нет, постойте. Вы говорили, что сенатор Крафт убит.
— Да.
— Но что убитый, хотя и был одет в костюм сенатора, имел внешность какого-то бродяги?
— Да.
— Стало быть, внешность сенатора Крафта… жива?
— Да.
— Так что же вы ещё хотите, комиссар? Ладно,
— По всей вероятности, он вмонтирован в портсигар или в часы, господин президент.
— Н-да… Вот теперь идите. Воннел!
Президент позвал министра, чуть приблизив губы к микрофончику, и Воннел появился в кабинете, будто материализовался из воздуха. Президент выразительно посмотрел на него, и министр щёлкнул каблуками:
— Будет исполнено, господин президент!
«Фантастика! — подумал Гард. — Он же ему ничего не сказал, и уже „будет исполнено“. Что исполнено? Как они научились понимать друг друга без слов?»
— И на приёмах, Воннел, — сказал президент.
— Да, и на приёмах! — подтвердил министр. — Я немедленно отдам приказ охране отбирать часы и портсигары при входе в ваш кабинет и на приёмах!
— Кстати, где ваши часы и ваш портсигар, Воннел? — спросил президент с улыбкой.
— Я их не ношу!
— Уже? Ну и отлично. Теперь всё в порядке. Идите, комиссар Гард, выполняйте свой долг и мой приказ!
«Так что же выполнять? — подумал Гард, пересекая кабинет президента. — Приказ или долг?»
10. НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ
Над городом опускалась ночь.
Когда часы на мэрии пробили одиннадцать раз, два человека вышли из таверны «Её прекрасные зелёные глаза». Один из них, который был с усами, направился к машине, стоящей на другой стороне улицы, но второй остановил его:
— Пойдём пешком, не будем привлекать внимания. Здесь недалеко.
Улица постепенно перешла в аллею парка. Здесь было темно, потому что лунный свет не пробивался сквозь сплетённые кроны деревьев, а уличных фонарей не было. Кое-где ещё светились окна, из темноты выступали ограды и контуры особняков, спрятанных в глубине парка.
Когда они подошли к особняку сенатора Крафта, у въезда на участок они заметили красный «мерседес». От стены отделилась тень, к ним подошёл третий.
— Тс-с! — прошептал человек. — Это машина Ванкувера. В ней шофёр.
— Сенатора? — спросил Гард.
— Он приехал минут пятнадцать назад. Я уже подвесил лестницу. Чуть не влип.
— Её не видно из окна?
— Не думаю.
— Ну и прекрасно. Мартене. Кто в доме?
— Сторож, лакей и шофёр. Шофёр изрядно хватил, так что уже спит.
— А остальные? — спросил Таратура.
— Как обычно, играют в карты. Около двенадцати разойдутся, выпив по стопочке. Крафт ложится в полночь, так что Ванкувер сейчас уедет.
— Вы уже стали летописцем этого семейства, — улыбнулся Гард.
— Понаблюдай я не трое суток, а хотя бы десять, — ответил Мартене, — я мог бы стать самим сенатором! Тс-с!..
Открылась дверь особняка. Высокий сухопарый старик легко сбежал по лестнице и направился к «мерседесу». Тут же встрепенулся шофёр, запустил двигатель. Ванкувер сел на заднее сиденье.
— Ишь ты, песок сыплется, а бегает, как мальчишка! — сказал шёпотом Таратура. По его тону можно было понять, что он без особого почтения относится к сенаторам.
«Мерседес» взял с места не менее ста километров.