Пять президентов

Багряк Павел

Таратура не ответил.

— Торопливость — неважная штука, — добавил парень, понижая голос. — Не на тебя ли направлены эти глаза?

Он осторожно кивнул в сторону молчаливых и неподвижных фигур, которые, как по команде, уставились на Таратуру, а потом, словно повинуясь чьему-то приказу, двинулись в его сторону.

— Ныряй во двор! — зашептал парень. — Не отставай от меня!

Он быстро покатил тачку к углу дома.

Таратура заколебался, а затем решительно метнулся в прямо противоположную сторону и перемахнул через забор. В три прыжка он перелетел через

клумбу и рванул дверь особняка. К счастью, она была открыта.

Парень тем временем осторожно завёл тачку на тротуар, прислонил её к стене и медленно зашагал к тёмному проёму между домами. За углом он так же спокойно и неторопливо зашёл в будку телефона-автомата.

— Помощник нашего друга пришёл в гости, — сказал он и повесил трубку.

…Увидев Дорона, Таратура вдруг оробел. Он иначе представлял себе эту встречу. Ему казалось, что, подавленный случившимся, генерал сникнет, станет подобострастным, если хотите, угодливым. Но перед ним сидел холодный, подтянутый человек, сознающий своё величие и могущество.

— Прошу вас. — Генерал показал Таратуре на кресло. — Я очень рад, что вы наконец пришли. Как поживает ваша матушка?

Таратура ничего не понял. Он настолько растерялся, что не ответил.

— Я вижу, вы очень взволнованы.

Генерал вызвал Дитриха и, когда тот появился в дверях, приказал:

— Коньяк, пожалуйста! Вы не возражаете? — спросил он у Таратуры.

— Я… я… люблю кофе, — наобум сказал Таратура.

— И чашечку кофе… — добавил генерал, обращаясь к Дитриху. — Я давно не помню такой жары. — Дорон встал и подошёл к окну, за которым творилась тихая паника. — Словно в Сахаре. Говорят, солнце вредно для здоровья. В избытке, конечно. Раковые заболевания и прочее.

— И мух много, — добавил Таратура. Он почувствовал, как холодные струйки пота побежали по его спине.

— Совершенно верно, — сказал Дорон. — И мух.

Дитрих принёс коньяк и кофе. Таратура лихорадочно схватил чашку, но не смог сделать и глотка.

— Генерал, — сказал Таратура, — я явился к вам…

Он не успел закончить фразы, как Дорон приложил палец к своим губам. Таратура сразу всё понял и, сделав лишь короткую паузу, добавил:

— …по поручению матушки. Она просила узнать, нет ли у вас средства от мух.

Дорон осторожно постучал пальцем о свою голову, а затем об стол. Таратура смутился. Тогда Дорон что-то быстро написал на листке бумаги. «Ни слова! — прочитал Таратура. — Следуйте за мной».

На душе Таратуры было муторно. Но страха перед генералом он не испытывал, твёрдо веря, что как бы там ни было, а пока что хозяин положения он. Сопровождаемые Дитрихом, они спустились вниз. Дверь убежища медленно открылась. Этого Таратура не ожидал. «Попался как кролик, — со злостью подумал он. — Дорон не может достать до Миллера; он теперь посадит меня в этот бункер и будет допытываться, где они прячутся. А я, дурень, сам пришёл». Злость росла, пока они медленно шли по длинному подземному переходу. «Даже если я его сейчас стукну по голове кистенём, — думал Таратура, глядя на голову Дорона, шедшего впереди, — мне отсюда не выбраться».

Миновав

несколько дверей и комнат, они вошли в подземный кабинет Дорона. Таратура искренне поразился тому, что он был точной копией главного кабинета. Даже из окна та же панорама. «Оптическая иллюзия, — сообразил Таратура. — Ну ладно, у тебя обо мне иллюзии не будет».

— Скажите, генерал, — твёрдо произнёс Таратура, — зачем мы пришли сюда? У меня разговор короткий.

— Там нас могут подслушать, Таратура, — сухо сказал Дорон. — Здесь же никто, кроме Бога.

У Таратуры отлегло от сердца: Дорон разговаривал с ним на равных.

— Я к вам от профессора Миллера, — сказал он. — Шеф просил передать вам это письмо.

И Таратура протянул пакет Дорону.

Тот осторожно, двумя пальцами взял пакет, достал из ящика стола ножницы и надрезал бумагу. Доставая письмо, он как бы невзначай спросил:

— Где сейчас Миллер? Далеко?

— У него менее удобное убежище, генерал, чем у вас, но достаточно надёжное, — усмехнулся Таратура.

— Благодарю за исчерпывающую информацию.

Дорон раскрыл письмо.

— Странное послание, — сказал Дорон, дочитав. — Я не понимаю, чего хочет профессор Миллер. Нам лучше встретиться и обо всём договориться. Уверен, он будет удовлетворён.

— Я передам шефу всё, что вы сказали, — заверил Дорона Таратура. — Мне можно идти?

— Не торопитесь, — сказал генерал.

Таратура едва заметно улыбнулся. Дорон поморщился. Затем, глядя прямо в глаза Таратуре, спросил:

— Где Миллер, Таратура? Вы должны мне сказать.

Таратура принялся насвистывать мотив «Тридцати девочек».

— Вы разумный человек, Таратура. Два миллиона кларков. Заранее. Сейчас.

— Благодарю, генерал, — ответил Таратура. — Я вам буду признателен за столь щедрый подарок. — Таратура явно издевался, и Дорон понял это.

— Вы будете моей правой рукой, Таратура, — сказал генерал.

— Мне кажется, вы тоже понимаете, что игра ведётся уже не на деньги и почести. Зачем лишние слова, генерал?

— Неужели Миллер даст вам больше?

— Генерал, вы доверяете изменникам?

— Я плачу им деньги.

— И отбираете у них самоуважение.

Дорон задумался.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Вы выйдете отсюда потайным ходом прямо в парк. Учтите: я жду Миллера. Если мы договоримся, он получит всё, что хочет, и даже больше того. А чтобы он доверял мне, я открою вам, как проникнуть сюда из парка. Впрочем, он может сам вызвать меня куда угодно. Я приду один. Идите, Таратура. Но берегитесь: вас ищут.

— Я это знаю, — улыбнулся Таратура. — Кстати, наверное, и ваши люди тоже. Я должен вам сказать, что с ними труднее всего работать.

— Благодарю за комплимент. — Дорон склонил голову. — Но сегодня за вами «хвостов» не будет, по крайней мере моих. Не беспокойтесь об этом.

«Так я и поверил», — подумал Таратура.

…Дитрих проводил Таратуру. Выскользнув из люка, Таратура отряхнул с костюма комочки земли и направился к выходу из парка.

Кто-то схватил его за запястье железной хваткой.