Пять скачков до горизонта
Шрифт:
Но я был не лыком шит! Зная, что Виталька заспорит, я запасся научным доказательством. Со мной была кирзовая полевая сумка (ее подарил мне Коля, муж моей старшей сестры). И в сумке лежала пухлая книжка, которая сохранилась у меня и мамы еще с довоенных времен, от папы. Растрепанный, без корочек, «Энциклопедический словарь Ф. Павленкова», изданный почти сорок лет назад, в 1907 году. Я умел искать в нем объяснения всяким хитрым понятиям. И я знал, что там написано на странице 531 (даже закладку сделал). Между словами «Горизонтальный» и «Горилла» (с портретом этой
« Горизонтъ – видимая наблюдателю часть земной поверхности, а также кругъ, ограничивающiй эту часть». Дальше было еще что-то – про астрономию и другие хитрости, но это уже не имело значения. Для доказательства хватало первой фразы. И я со сдержанным торжеством прочитал ее Виталику и Володьке. И добавил:
– Вокруг нас что? Земная поверхность. А что ее окружает? Круг, который видим! Значит, это и есть горизонт. Читайте сами…
Виталик и Володька сдвинули над словарем головы со стриженными макушками.
– Правильно, – сказал мудрый Володька.
Но Виталик заспорил и сейчас. Причем его аргументы носили уже политический характер:
– Ну и что? Эта книжка до революции напечатана, сразу видно. А тогда в книжках врали для обмана трудового народа!
– Не все же, кто писал, врали, – попытался урезонить его Володька.
– Все! – отчаянно заявил Виталик, чувствуя, что теряет позиции.
Я добил его новым доказательством:
– Пушкин тоже писал до революции. По-твоему, и Пушкин врал?
Против Пушкина не попрешь. Виталик засопел. И сделал вид, что разглядывает портрет гориллы. Володька осторожно, необидчиво так сказал:
– Вить, ты же всегда справедливый. Ты должен признаться, что здесь вокруг нас горизонт.
Виталик посопел сильнее, бормотнул:
– Ну, ладно…
А Володька глянул вдоль плоского травяного ковра и вдруг прошептал:
– Смотрите, на горизонт села бабочка.
В самом деле, там, где небо соединялось с близкой кромкой земли, на тонкой травинке качалась коричневая бабочка-крапивница. Ей, наверно, нравилось качаться. Она то складывала, то развертывала крылышки, радуясь солнцу. Да, было еще сплошное лето. И мы некоторое время лежали молча, погрузившись в теплые запахи трав…
Но Виталик не был бы Виталиком, если не попытался бы все-таки настоять на своем. Он пожевал стебелек, выплюнул и упрямо заявил:
– А все равно этот горизонт не настоящий. Мы встанем, и он пропадет. И кругом будет все не так.
Володька повернулся на спину, глянул в небо и рассудительно ответил:
– Ну и что? Тогда будут другие горизонты…
Сказал ли он это просто так, или был в словах его, третьеклассника, самому ему еще неясный до конца глубинный смысл?
Мы не знали в тот день, что очень скоро Виталик уедет со Смоленской и мы о нем больше никогда не услышим. Наша с Володькой дружба в будущем году станет крепче, серьезнее как-то, но следующей осенью уеду и я. На другой конец города. А это в детстве порой то же самое, что в другую страну.
В общем, другие горизонты…
Но про них – другие истории…
Вначале я хотел на этом закончить повесть. Но – вот ведь совпадение! – накануне я снова увидел девочку.
Я часто возвращаюсь по ночам в свой Город и уверен, что это не простые сны, а, скорее, переход в иные, оставшиеся за гранью повседневного мира, но все же реальные миры.
Город был, как всегда, знакомый и в то же время слегка загадочный. С запутанными переулками, мостами, скрипучими лестницами и говорливыми ручьями в глубине темных оврагов. С обветшавшей резьбой просторных деревянных ворот, жестяным кружевом дымников на печных трубах, с чисто-белыми колокольнями над крышами и тополями…
Я вернулся сюда десятилетним мальчишкой, но за спиной ощущал опыт прежней прожитой жизни, написанных книжек, обретенных и потерянных друзей. Однако этот опыт не тяготил меня, ощущения мальчишества было главными, я был пацаном в стоптанных сандалиях на босу ногу, в подвернутых до колен штанах, в расстегнутой на груди и завязанной узлом на животе ковбойке… Я шел вдоль заросших клевером и подорожником обочин к Саду судостроителей. Сам не ведал, зачем… Я знал, что время уже не то, не середина двадцатого века, что отчима давно нет, что скорее всего нет в саду и стрелкового стенда. Но зачем-то же мне надо было туда! Впрочем, в этом «надо» не ощущалось тревоги. Наоборот, хорошее такое ожидание.
Я прошел сквозь запущенный сад, спустился по откосу. Здесь, на кромке твердой земли между заросшим склоном и болотом, я и увидел девочку.
Теперь, летом, она была в зеленых резиновых сапожках на загорелых, с белыми царапинами, ногах. И в платьице с рисунком из мелких разноцветных листьев. Но все в той же беличьей шапке с ушами до пояса.
Она стояла против меня и смотрела знакомо так. Будто расстались только вчера. Я застеснялся и вместо «здравствуй» пробормотал:
– Чё ты в шапке-то? Лето ведь…
Девочка слегка удивилась:
– А как бы ты иначе узнал меня? – (Получилось: «А ка-ак бы…»)
Скажет тоже – как ! По глазам, конечно! Глаза были те самые .
Но я не посмел объяснить ей это, застеснялся. А она склонила к плечу голову и предложила:
– Пойдем…
Я не стал спрашивать – куда. Была во мне спокойная радость. Девочка сняла шапку (открылись рыжеватые локоны) и зашагала впереди, вдоль откоса, оглядываясь чуть лукаво. Потом вдруг ойкнула, поджала ногу.
– Что с тобой? – испугался я (и почему-то вспомнил дырку на зимнем чулке).
– Кажется, кто-то прыгнул мне в сапог…
– Ну-ка! – Я тут же сел, сдернул сапожок с ее согнутой ноги. Девочка ухватилась за мое плечо и забавно взвизгнула. Потому что из резинового голенища длинным скачком вылетел крохотный лягушонок. Блестящий, салатного цвета. Приземлился в двух метрах перед нами и глянул черными глазами-пузырьками. Словно ждал чего-то.
– Хорошо, что я его не раздавила!
Я согласился, что это очень хорошо. И хотел шагнуть, но девочка теплыми пальцами взяла меня за руку.