Пятнадцать псов

Андре Алексис

– Я не могу остановить слова, которые звучат во мне, – сказала Бобби.

– Никто не может их остановить, – ответил Аттикус. – Просто держи их внутри.

– А если мы заговорим, забывшись? – решил уточнить Дуги.

– Вы будете наказаны, – был ответ Аттикуса.

Кто знает, почему в этих обстоятельствах пес может решиться открыто выразить несогласие. Сам Бенджи был слишком занят перевариванием информации. Как их будут наказывать за разговоры? Как Аттикус мог помешать им общаться с друг с другом, когда они были наедине? Зачем, если уж на то пошло, вообще был нужен этот запрет? Их язык давал им преимущество перед остальными псами. И все-таки, подумал Бенджи, сила есть сила – будь то человек, бьющий тебя за то, что

мочишься в неположенном месте, или Аттикус, велящий псам не разговаривать. Лучше позволить власть имущим делать, что они хотят, извлекая при этом какую-то выгоду для себя.

Очевидно, рыжая сука смотрела на вещи иначе.

– Я выбираю изгнание, – сказала Бобби.

– Мы поможем тебе уйти, – ответил Аттикус.

И, словно условившись заранее, заговорщики набросились на рыжую суку. Они были безжалостны, новошотландский ретривер Бобби была меньше любого из них, так что псам сразу удалось нанести ей серьезные увечья. Понимая, что ее собираются убить, Бобби взвыла в отчаянии. Звук был ужасающим. Ей удалось выбежать из убежища, но четверо псов преследовали ее, кусая за лапы. Они гнали ее на пруд, где, ослабев, она упала. Там они грызли Бобби до тех пор, пока она не затихла, истекая кровью.

(Когда Бенджи дошел до этого момента, его слова зазвучали так торжественно, как если бы он обличал вопиющую несправедливость. Но, по правде говоря, какая-то часть его все еще восхищалась четырьмя псами. Они действовали быстро, четко, и надо признать, эта ясность намерений, как бы она ни леденила кровь, вызывала восхищение. В каком-то смысле это было даже красиво. Бенджи о таком мог только мечтать. Ясность была выражением силы; идеалом, которого пес его размера и телосложения достичь, говоря по правде, не смог бы никогда.)

Убийство рыжей суки было показательным. После него всем стало ясно, что Аттикус настроен решительно, и заговорщики хотели того же, что хотел он. Стало ясно, что четверо псов были существами какого-то иного порядка. Сама атака была безжалостной, стремительной и… собачьей. Достойной восхищения, как считал Бенджи. Но ей предшествовало предложение несогласным покинуть стаю: зачем, если никто не имел это в виду? Рыжая сука поймала их на слове, и они убили ее. Почему? Бенджи не понимал мотива. Сука не представляла никакой угрозы. Биглю казалось, что решение убить ее было чем-то извращенным. Именно эта извращенность и свидетельствовала о странности заговорщиков.

Аттикус, по мнению Бенджи, был непредсказуем и представлял угрозу для них всех.

Вдобавок ко всему после смерти Бобби стало ясно, что Бенджи и Дуги теперь опустились на самый низ иерархической лестницы. Предполагалось, что они теперь будут рыться по помойкам и подчиняться псам выше по статусу. Это не всегда плохо. Подчинение окупало хлопоты, если вознаграждалось чем-то ценным: защитой, например. Что же ждать от правления Аттикуса, еще только предстояло увидеть.

(Как быстро забываются мертвые! Хотя они были товарищами по стае, ни Бенджи, ни Мэжнун ничего особенно не помнили о Бобби за исключением того, что мех ее был рыжим и лохматым и что она пахла соснами еще до того, как они нашли рощу в парке и устроили там логово. Бобби однажды защитила Бенджи от дворняги, напавшего на него без предупреждения, но бигль об этом уже забыл. Когда смерть пришла к ней, Бобби казалось, что она тонет, и это напомнило ей, как она, еще щенком, чуть не утонула. Бобби умерла в панике, не найдя утешения.)

Первые дни правления Аттикуса прошли, мягко говоря, своеобразно. Дуги покусали, когда он нечаянно заговорил на новом языке. После этого они с Бенджи старались никогда не пользоваться словами, пока другие были поблизости. Они лаяли. Но это сбивало с толку. Их вынуждали подражать старому языку – вернее, тому, что они из него помнили. По сути, они были псами, имитирующими собак. Притворяйся они обычными собаками только для

людей, это далось бы им легче. Большинство двуногих неспособны отличить рычание дружелюбное от предвещающего нападение. Однако Аттикус, требовавший от стаи возврата к прежним порядкам, теперь постоянно оценивал, насколько хорошо Бенджи с Дуги справлялись со своими собачьими ролями. Это только усугубляло абсурд происходящего. Бенджи и Дуги были псами, которых заставляли изображать из себя собак, чтобы другие псы, успевшие уже позабыть, как ведут себя традиционные представители их вида, сочли их представление достаточно убедительным. Удавалось ли им в действительности лаять или рычать по-старому? Бенджи с Дуги понятия не имели. И не то чтобы они могли кого-то об этом спросить. Осмелься они на такое, их бы покусали или того хуже… Вместо того, чтобы обрести собачьесть, Бенджи отходил от нее все дальше: он становился более сознательным, более вдумчивым, более зависимым от языка, на котором не отваживался говорить. Безопаснее всего было по мере сил подражать Аттикусу.

Поначалу Бенджи и Дуги предоставлялась защита, когда они отправлялись на охоту. Один или двое заговорщиков всегда шли рядом, время от времени бросаясь на какую-нибудь собаку, решившую помериться с ними силой, и наблюдали за тем, как маленькие псы забираются туда, куда не пролезли бы большие. Бенджи успокаивало то, что у него появилась своя роль в стае. Они с Дуги поднаторели в поисках ненужных двуногим вещей. Зимой в Хай-парке эти двое были особенно полезны. Больших псов редко пускали в человеческие дома, но Дуги с Бенджи иногда удавалось, растопив чье-нибудь сердце, проникнуть внутрь и украсть что-то ценное: подушки, старую одежду, изъеденное молью одеяло, брошенное во дворе, – любую мелочь, способную придать уют их логову.

Через некоторое время заговорщики, то ли из-за лени, то ли расслабившись, стали отпускать маленьких псов одних, что ожидаемо привело к зарождению дружбы между Бенджи и Дуги. Бенджи поначалу терпеть не мог шнауцера. Когда они оказывались вместе, ему хотелось разве что взобраться на него. Не потому, что он мечтал трахнуть Дуги. Нет, просто желание доминировать, когда он сам находился в состоянии подчинения, было особенно сильным и инстинктивным, идущим из самых глубин. В то же время было очевидно, что и Дуги хотел на него взобраться. За этим не стояло ничего личного. Он не хотел Дуги зла, и Дуги почти наверняка не хотел зла ему. Каждый из них просто стремился оказаться сверху. И все-таки личные мотивы тоже присутствовали. Порой они ожесточенно спорили о том, кто на кого имеет право забираться. Их разногласия, однако, не касались остальных. Все псы, включая Рози, седлали Бенджи с Дуги, относясь к этому как к нечто само собой разумеющемуся. И оба это терпели, потому что ничего другого им не оставалось.

Хотя псы и неплохо обустроили свое убежище, перезимовать в Хай-парке они бы не смогли. Деревья и кусты давали защиту от ветра, но холода стояли невыносимые, и маленькие псы задумывались о побеге. Однажды январской ночью Бенджи показалось, что он вот-вот умрет, такая сильная била его дрожь, так громко стучали зубы. На следующее утро они с Дуги выдвинулись на охоту пораньше, одни. Остальные псы спали. Аттикус, Макс, братья и Рози лежали рядышком на одеялах, грея друг друга, – идиллическая картина, из которой Бенджи с Дуги были бесцеремонно исключены.

В то январское утро их побега сугробы были почти непроходимыми. Знакомый мир запахов, звуков и помеченных мест исчез под снегопадом. Им обоим казалось, что какое-то странное существо забрало все, что они знали, оставив только белизну и неясные очертания. Когда они отошли достаточно далеко от убежища, Дуги сказал:

– Я замерз. Думал, что умру.

– Я тоже, – отозвался Бенджи. – Псы о нас не думают.

– Согласен, – сказал Дуги. – Я пытался пристроиться рядом с ними, но вожак укусил меня. Это неправильно, когда собаки не думают о своих.