Пятнадцать псов
Шрифт:
Отчасти, эти новые отношения со временем и местом повлияли на создание их убежища. Аттикус мыслил практично и сумел убедить собак (хотя он и не доверял новому языку с самого начала) обосноваться на поляне в Хай-парке под сводом елей и сосен, куда они сразу же натаскали теннисные мячики, кроссовки, одежду, одеяла, пищащие игрушки… да все, что нашли, только чтобы сделать место более уютным. Они не собирались оставаться на этой поляне навсегда. Аттикус сказал, что это временное убежище, место для встреч в преддверие ночи, но вскоре поляна стала им домом. Домом, который пах сосновой смолой, псиной и мочой.
Возможно,
Для Беллы это не составило никакого труда. Она опустилась на колени, поджав передние лапы, и подождала, пока Афина заберется на нее. С этим Афина справилась, хотя поначалу почти сразу же падала, а с высоты Беллы падать было больновато. Однако она быстро приноровилась. На третий день, цепляясь когтями для устойчивости, прикусив шею Беллы, чтобы держаться на месте, Афина уже так хорошо балансировала, что скинуть ее теперь было не так-то просто. Особенно занимательным это зрелище стало, когда несколько дней спустя Белла – с ее трусящей аритмичной походкой – наловчилась настолько, что могла перейти на бег, когда захочет, ее холка поднималась и опускалась, пока Афина, пушистый пассажир на палубе корабля, радостно балансировала наверху.
То, что поначалу было развлечением двух сук, сблизившихся, словно щенки из одного помета, вскоре превратилось в источник неприятностей для всей стаи. Афина с Беллой привлекали нежелательное внимание. Однажды, когда собаки рыскали в поисках объедков у набережной, группа молодых парней обратила внимание на Афину, восседающую у Беллы на спине. Позабавленные зрелищем, парни побежали за собаками. Странное, как могут быть странными только людские нравы, приподнятое настроение молодых людей для Беллы с Афиной было неотличимо от агрессии или неприязненности. Мальчишки набрали камней и принялись кидать их в собак. Белла не могла бежать быстро на длинные дистанции без остановок. Понемногу она замедлилась, и один из камней попал в Афину, которая взвизгнула от боли и упала со спины Беллы. Незадачливость Афины, ее боль, еще сильнее раззадорили компанию. Они нахватали еще камней, намереваясь атаковать собак.
Хотя Белла по натуре была уравновешенной собакой, которую непросто разозлить, но когда один из юношей приблизился к ней, она сразу же заняла оборонительную позицию и была готова убивать. Воспользовавшись единственной хитростью, которая пришла ей на ум, рассчитывая первым вывести из строя самого большого из нападавших, Белла устремилась на него, рыча. Она бросилась на заводилу прежде, чем он или кто-либо другой, успел среагировать или убежать. Всеми своими двумястами фунтами она бросилась ему на горло, и, не вытяни он в самый последний момент руку, она бы перегрызла ему шею. Вместо этого собака вцепилась парню в правую руку, прокусив ее до кости. Кровь хлынула
Аттикус и Мэжнун, рыскавшие поблизости в поисках объедков, прибежали на звуки драки, зарычали и бросились в погоню. Они хотели удостовериться, что компания не вернется, однако парням было уже не до этого. Иными словами, разгром был сокрушительным. Шестеро или семеро мальчишек, каждому из которых не больше четырнадцати, оказались повержены. Убедившись, что Афина отделалась довольно легко – над левым глазом у нее кровил комок слипшейся шерсти – Мэжнун заметил:
– Это не хорошо. Люди не любят, когда их кусают. Нам придется уйти отсюда.
– Согласен, это не хорошо, – ответил Аттикус. – Но почему мы должны уходить? Они будут искать этих двоих. Сукам надо исчезнуть из поля зрения. Это большая нанесла урон. Они придут за ней, но не за нами.
– Я не согласен, но и не не согласен, – произнес Мэжнун.
Теперь собакам пришлось быть осторожнее. Белла и Афина искали еду в Хай-парке и держались поближе к поляне, стараясь не появляться на берегу озера. Афина забиралась Белле на спину только вечерами, под покровом сумерек. В течение дня остальные псы передвигались небольшими группами, не больше двух-трех собак, чтобы привлекать как можно меньше внимания.
Эти меры предосторожности были приняты из-за людей. Не то чтобы люди очень опасны – они непредсказуемы. В то время как один похлопывает тебя по спине или почесывает бороду, другой, на первый взгляд ничем от него не отличающийся, может ударить тебя, закидать камнями или даже убить. В общем, лучше всего людей избегать. Но вопреки опасениям, худшие стычки у псов случались не с людьми, а с другими собаками. Независимо от того, насколько вежливой и миролюбивой была стая, некоторые сородичи атаковали их сразу, без предупреждения, рыча и оскалив зубы.
– Они думают, мы слабые, – сказал Аттикус.
Но все было не так просто. Агрессию собак питал страх. Они боялись не только больших собак – Беллу или Аттикуса, Фрика или Фрака. Их пугали даже Дуги, Бенджи, Бобби и Афина, ни один из которых не мог внушать опасения ни одному существу нормального размера. Если собаки не бросались на них, то внезапно становились покорными, что тоже вызывало удивление. Маленьким собакам казалось, будто их принимали за куда большие и свирепые версии самих себя.
Двенадцать псов по-разному реагировали на изменения в статусе. Аттикус находил это положение невыносимым. Было болезненно ощущать себя обычной собакой в мире, где твои же сородичи тебя чурались. Для Аттикуса все прежние удовольствия – нюхать анус, тыкаться носом в гениталии друзей, взбираться на собак статусом ниже – теперь стали отравлены этим уродливым чувством самосознания. В этом он, Мэжнун, Принц и Рози были схожи.
Они четверо оказались склонными к вдумчивости, которую все, за исключением Принца и отчасти Мэжнуна, променяли бы на возможность вновь слиться со своим видом. Принц был единственным, кто полностью принял изменения. Для него это стало открытием нового видения, угла зрения, который делал все, что он знал прежде, странным и прекрасным.