Пятно
Шрифт:
Барыкин, однако, не стал ждать утра. Ушел.
Он еще с полдня побродил по Москве, полный тяжелых раздумий и прямо-таки смертной тоски, какой, наверное, не испытать
– "Чурка с глазами", сказал ты про меня тогда, на шоссейке, - напомнил Барыкин сержанту Балахонову.
– Может, я действительно как чурка тогда был. Все русские как русские, а я - как чурка. Подумал я, подумал и пошел обратно на фронт. Ну куда ж было деваться-то мне?
Вот тут Барыкин и принял, как говорят старухи, всю казнь господню. Шел он на фронт, а его не пускали. Говорил в сердцах постовому на шоссе:
– Ведь я не на свадьбу иду, на войну. Чего ты меня задерживаешь?
А постовой говорит:
– Мы на войну тоже не всех пускаем. Проверить тебя надо, что ты есть за человек и откуда...
Приблудился все-таки Барыкин к одной части, показал документы, объяснил, что, мол, так и так,
Балахонов долго слушал его, потом признался:
– А я, знаешь, тоже тогда затосковал. "Почему, - думал я, - на него пулю пожалел? Казнить надо таких людей, которые с испугу могут все на свете продать". А ты, однако, вон, гляди, какой! Действуешь. Сердце просто радуется. Ведь ты кровью своей, как я понимаю, смываешь с себя пятно... Звать-то тебя как?
– Антон Иваныч.
– Ну, действуй, Антон Иваныч, на счастье, - сказал, протянув ему руку, сержант Афанасий Балахонов.
– Желаю быть с тобой знакомый...
И Барыкин заметно повеселел от этих слов.
Он, оказывается, не от природы угрюмый и тихий. Он от смертной тоски своей, от пятна на совести стал угрюмым.
А на самом-то деле он веселый, Антон Барыкин.
Западный фронт, апрель 1942 г.