Пятый угол
Шрифт:
— Узнали? — спросила Зинаида Борисовна.
— Нет, — сказал я.
— Странный вы человек. Саша всех помнил.
Я хотел сказать ей, что Саша погиб четверть века назад и что неизвестно, кто бы остался в его натруженной памяти, живи он сегодня, — но не решился.
— А давно вы видели эту Колотилову в последний раз? — спросил я.
Олечку? Я вообще никогда не видела ее, — сказала Зинаида Борисовна. — Но это не имеет значения, ведь мы регулярно переписываемся.
— А в Харькове, — спросил я, — когда вы жили в
— Я никогда там не жила, — ответила Зинаида Борисовна.—
Я же вам только что рассказывала: мы познакомились с Сашей в Феодосии.
В ее голосе послышалась досада на мою бестолковость.
Чего-то я действительно не мог взять в толк. И это начинало меня раздражать, хотя я отлично представлял себе, что мое раздражение неприлично.
Сделав над собой усилие, я сказал:
— Простите меня, Зинаида Борисовна. К сожалению, еще задолго до войны мы виделись с Сашей нечасто. И возможно, вы преувеличиваете мою с ним близость. Нас далеко раскидало в те годы.
Она удивленно посмотрела на меня.
— Но ведь юность сохраняется в человеке навсегда.
— Если бы! — сказал я. — У меня-то она сильно захламлена.
— А я живу только ею.
Незнакомая пожилая и некрасивая женщина сидела со мной за чайным столом. Только сейчас я увидел, как необычно всё, что нас окружает. В этой комнате все вещи были случайными и словно выхваченными из минувшей действительности. При взгляде на них тотчас всплывали их прежние наименования: шифоньер, оттоманка, гардероб, фортепьяно, и даже тогда, когда они так назывались, они были уже старомодными. Я не люблю нынешнюю новую мебель — она для меня слишком магазинная, не обладающая личным характером, неодушевленная. Но в этой комнате существовала другая крайность: вещи растеряли своих бывших владельцев, жизнь выцедилась из них по капле, они стояли мертвые, несоединимые между собой.
Вам проще, — сказал я. — Вы виделись с Сашей вплоть до его ухода на войну.
— Нет, — сказала Зинаида Борисовна. — После Феодосии мы не встречались ни разу.
Понимая всю глубину своей бестактности, я спросил:
— Сколько же это продолжалось?
— Почему «продолжалось»? Это продолжается и сейчас. У меня никого не было, кроме Саши. Когда он погиб, его друзья стали мне близкими людьми.
— Кого же из них вы видели? — спросил я.
— Никого. Вы — первый.
Я не мог себе вообразить этой жизни. Я спросил:
— Откуда же вам столько известно обо всех нас?
— Я писала письма. Мне отвечали. Ведь вы мне тоже отвечали? Вот так и другие.
— Но почему, — спросил я, — почему вы ни разу не приехали в наш Харьков до войны?
— Не получилось, — сказала Зинаида Борисовна. — Саша не хотел.
Удивительно было: в ее голосе не мелькало и ноты сокрушенности. Она отвечала мне победительно, словно именно так и должны были сложиться ее отношения с Сашей.
По всем человеческим законам ее следовало
— Вы не думайте, что это был просто курортный роман, — сказала Зинаида Борисовна. — Саша читал мне свои стихи, мы много беседовали на разные темы. Если бы не война, все могло бы сложиться иначе… Хотите, я. вам сыграю то, что мы любили?
И, не заручившись моим согласием, она перенесла свое грузное тело из-за стола на круглый стул у пианино.
— Садитесь поближе, — попросила Зинаида Борисовна. — Я должна видеть выражение вашего лица.
Она заиграла и запела. Не знаю, что можно было вычитать на моем лице. Она молотила своими толстыми пальцами по клавишам, пианино гудело под ее тяжелыми руками. И поверх этого гуда раздавалось ее неумелое пение.
И в самый пожар моего стыда за нее я внезапно подумал: кому-нибудь и я смешон. Еще я подумал: разве это так уж смешно, когда нелюбимая тобой женщина через двадцать лет после того, как ты ее бросил и тебя уже давным-давно нет на земле, собрала вокруг себя все, что от тебя осталось?
И впервые я посмотрел на Зинаиду Борисовну с жалостью и восхищением.
А она, раскрыв свой большой рот, изнемогая, докрикивала:
«Отвори потихоньку калитку!..» И я отворил, я впустил ее к Саше.
Учеников теперь у меня нет. Страсть моего учительства направлена внутрь себя. Я стою перед самим собой. Теперь мы одного возраста.
— Как сложилась твоя судьба? — спрашиваю я.
— Благополучно, — отвечаю я.
— Что ты имеешь в виду под этим ничего не выражающим словом?
— То, что я жив. И не более того?
— Знаешь что? — раздражаюсь я. — Ты мне здорово надоел.
— Ты мне — тоже. Мы осточертели друг другу, но выхода у нас нет. Кому-то ведь я должен иметь право задавать вопросы.
— Валяй. Задавай.
— Начнем сначала. Как сложилась твоя судьба?
— Случайно.
— Но, я надеюсь, ты никого для этого не предал?
— Смотря что вкладывать в это понятие.
— Так у нас ничего не получится. Отвечай точно: предавал или не предавал?
— Если точно, то предавал.
— Насколько я знаю, ты имеешь в виду не прямое предательство, а то, что принято называть попустительством? Ты ведь только молчал?
— Да.
— А бывало так, что ты молчал, внутренне протестуя, внутренне негодуя?
— Ого. Сколько раз. И сердце рвалось на куски.
— Тогда почему же ты все-таки молчал? Только из страха?
— Не только. Главным образом, но — не только. Меня угнетала бессмысленность какого бы то ни было протеста. Мой протест ничего бы не изменил.