Пютуа
Шрифт:
Услышав это, г — жа Корнуйе посмотрела через стеклянную дверь гостиной на наш запущенный садик: там росли бересклет и сирень, но казалось, они никогда не знали садовых ножниц, да и не собирались с ними знакомиться. «Вы ждете садовника! Для чего?» — «Чтобы поработал в саду».
И, невольно окинув взглядом буйно растущую траву и несколько почти одичавших кустов, столь громко наименованные садом, мама просто ужаснулась неправдоподобию своей выдумки. «Этот человек, — сказала г — жа Корнуйе, — прекрасно может прийти в ваш… сад в понедельник или во вторник. Так будет гораздо лучше. Не следует работать по воскресеньям». — «Он всю неделю занят».
Я нередко замечал, что самые невероятные, самые нелепые доводы почти не вызывают возражений: они попросту сбивают противника с толку. Госпожа_ Корнуйе настаивала меньше, чем можно было ожидать от такой цепкой особы. Поднявшись с
Пютуа получил имя. С этих пор он существовал. Г — жа Корнуйе ушла, приговаривая: «Пютуа! Кажется, знаю. Пютуа? Пютуа! Знаю, знаю. Только не припомню… Где он живег-то?» — «Он работает поденно. Когда в нем есть надобность, его зовут через знакомых». — «Ну, так я и думала: лодырь, проходимец какой-то… нестоящий человек. Поосторожнее с ним, милочка».
Теперь у Пютуа был уже и характер.
Пришли г — н Губен и Жан Марто. Г — н Бержере объяснил им, о чем идет разговор:
Мы вспоминаем, как моя мать когда-то выдумала в Сент- Омере садовника и дала ему имя. И он стал жить.
Дорогой учитель, не будете ли вы добры повторить? — сказал г — н Губен, протирая очки.
— Пожалуйста, — ответил г — н Бержере. — Этого садовника не было. Этот садовник не существовал. Мать сказала: «Я жду садовника». И — садовник возник и начал действовать.
— Дорогой учитель, но как же он действовал, если не существовал? — спросил г — н Губен.
— Он существовал особым образом.
— Вы хотите сказать, это былo воображаемое существование, — несколько пренебрежительно сказал г — н Губен.
— Я уяснил себе это, — сказал г — н Губен.
Г — н Бержере продолжал:
— Пютуа был. Могу это утверждать. Он был. Присмотритесь, господа, и вы придете к выводу, что бытие никак не предполагает субстанции, а означает лишь связь субъекта с атрибутом, выражает только чистое отношение.
— Несомненно, — сказал Жан Марто, — бытие без атрибутов — почти ничто. Не помню, кто из древних сказал: «Я тот, кто есть». Извините несовершенство моей памяти. Все запомнить невозможно. Но тот, кто говорил таким образом, был на редкость неосторожен. Своим необдуманным изречением он позволил предположить, что лишен атрибутов и стоит вне всяких отношений, — следовательно, объявил, что он не существует, и легкомысленно сам себя упразднил. Держу пари, что больше о нем никто и не слыхал.
— Проиграли, — сказал г — н Бержере. — Он исправил скверное! впечатление от этих эгоистических слов, снабдив себя целой кучей прилагательных, и о нем много говорили, большей частью без всякого толку.
— Не понимаю, — сказал г — н Губен.
— И незачем понимать, — ответил Жан Марто.
— А разве воображаемое существование — это ничто? — воскликнул г — н Бержере. — А разве герои мифов не могут оказывать влияние на людей? Вдумайтесь как следует в мифологию, господин Губен, и вы заметите, что самое глубокое и длительное воздействие на души производят не столько реальные, сколько воображаемые существа. Всегда и везде существа, не более реальные, чем Пютуа, внушали народам ненависть и любовь, ужас и надежду, толкали на преступления, принимали жертвы, создавали законы и нравы. Господин Губен, поразмыслите об извечной мифологии. Пютуа — мифическое лицо, правда весьма незначительное и самого невысокого разряда. Неотесанный сатир, некогда усевшийся за стол наших северных крестьян, удостоился чести появиться на картине Иорданса и в басне Лафонтена [3] . Косматый сын Сикораксы [4] попал в дивный мир Шекспира. Пютуа не повезло, им пренебрегут художники и поэты. Ему не хватает величия и причудливости, не хватает стиля и характера. Он зародился в слишком уж рассудительных умах, в среде людей, умеющих читать и писать и совершенно лишенных той прелестной фантазии, которая повсюду сеет сказки. Я думаю, господа, сказанного уже достаточно для того, чтобы вы поняли истинную сущность Пютуа.
3
Картина фламандского художника Иорданса Якоби (XVII в.) называется «Сатир в гостях у крестьянина», басня Лафонтена — «Сатир и путешественник».
4
Калибан, фантастический персонаж драмы Шекспира «Буря», сын ведьмы Сикораксы, получеловек — полузверь, олицетворение злых сил природы.
И
— Вы очень любезны, что просите меня об этом, — сказал г — н Бержере. — Итак, Пютуа родился во второй половине девятнадцатого века в Сент — Омере. Лучше бы ему родиться на несколько столетий раньше в Арденских или Броселиандских лесах. Он был бы тогда изумительно проказливым злым духом.
— Не выпьете ли чашку чаю, господин Губен? — сказала Полина.
— Разве Пютуа был злой дух? — спросил Жан Марто.
— В какой-то степени да, но не совсем злой, — ответил г — н Бержере. — С ним было как с чертями: ведь их считают очень злыми, но при ближайшем знакомстве обнаруживают в них кое- что доброе. Я склонен думать, что Пютуа оговорили. Госпожа Корнуйе, которая отнеслась к нему с предубеждением и сразу заподозрила, что он лентяй, пьяница и вор, поразмыслив, решила, что если моя мать, не будучи богатой, нанимала его, следовательно он довольствуется малым, и подумала, не выгоднее ли будет и ей самой нанять Пютуа вместо ее постоянного садовника, человека с хорошей репутацией, но и с большими требованиями. Наступило время подрезать тисы. Она рассчитала, что если жена Элуа Бержере платит, по своей бедности, немного, то она, госпожа Корнуйе, при своем богатстве будет давать Пютуа еще меньше — ведь богатые всегда платят меньше, чем бедные. Ей уже представлялось, как ее тисы будут подстрижены под шпалеры или в виде шаров и пирамид — и стоить это будет пустяки. «Я уж присмотрю, чтобы Пютуа не шатался без дела и не приворовывал, — размышляла она. — Ничем я не рискую, а только выгадаю. Эти бродяги иной раз работают лучше, чем честные работники». Придя к такому выводу, она сказала моей матери: «Милочка, пришлите мне Пютуа. Я ему дам работу в «Усладе». Мама обещала. Она охотно выполнила бы свое обещание. Но, что поделаешь, это было невозможно. Госпожа Корнуйе ждала, ждала к себе Пютуа, и все напрасно. Была она особой настойчивой и не любила отказываться от своих замыслов. При встрече с моей матерью она пожаловалась, что о Пютуа ни слуху ни духу. «Вы, душенька, значит не сказали ему, что я его жду?» — «Как же, сказала! Но он такой странный, такой чудак…» — «Ох, знаю я этих людей. Прекрасно представляю себе вашего Пютуа. Но найдется ли такой полоумный, который отказался бы от работы в «Усладе»? Мой дом, кажется, хорошо известен. Пютуа, конечно, явится ко мне, и явится тотчас же, моя милая. Скажите мне только, где он квартирует; сама съезжу и его отыщу». Мама ответила, что не знает, где он живет, и неизвестно, есть ли у него угол, всего верней — у него ни кола ни двора. «Его уже давно не видно, бабушка. Мне думается, что он скрывается». Ну можно ли было сказать удачнее!
Однако госпожа Корнуйе слушала уже с некоторым недоверием; она заподозрила подвох: не прячут ли от нее Пютуа, боясь, что она его совсем перетянет к себе или слишком избалует? Она сочла нашу маму исключительной эгоисткой. Сколько общепринятых суждений, освященных историей, обоснованы ничуть не больше.
— Признаться, это верно, — заметила Полина.
— Что верно? — спросила Зоя, слегка уже задремавшая.
— Что суд истории часто бывает ошибочным. Мне вспомнилось, папа, как ты однажды сказал: «Госпожа Ролан [5] была крайне наивна, взывая к беспристрастному потомству и не учитывая того, что если ее современники — отвратительные обезьяны, то их потомки тоже будут отвратительными обезьянами».
5
Госпожа Ролан Манон (1754–1793) — жена жирондиста Ролана; во время французской буржуазной революции ее салон стал политическим центром жирондистов, выражавших интересы крупной буржуазии. Ролан была гильотинирована по приговору революционного трибунала.
— Полина, — строго обратилась к ней мадемуазель Зоя, — что общего у истории Пютуа с тем, о чем ты тут рассказываешь?
— Очень много общего, тетя.
— Я не улавливаю…
Господин Бержере, отнюдь не противник отступлений, сказал дочери:
— Если бы любая несправедливость устранялась в конце концов в этом же мире, воображение людей никогда не создало было другого, лучшего мира, где нет несправедливости. Можно ли требовать от потомства правильного суждения об усопших? Как расспросить тех, кто исчез во мраке? К тому времени, когда можно справедливо судить о них, они уже бывают позабыты. Но возможно ли вообще справедливое суждение? И что такое справедливость?.. Госпожа Корнуйе, по крайней мере, была вынуждена в конце концов признать, что мама ее не обманывает и что найти Пютуа невозможно.