Шрифт:
Новость об уходе Томаса Мюнцера во Франкенхаузен облетела весь город меньше чем за полдня. Утром, еще спящие на ходу после бессонной ночи, выглянув из окна, мы убедились, что во дворе церкви Пресвятой Богородицы уже толпится народ. Если бы мы хотели жить в мечтах, мы могли бы прийти к выводу, что благие намерения жителей Мюльхаузена наконец-то взяли верх над их интересами. Но теперь мы понимали, как все это происходит: проповеди Магистра Томаса, одобряете вы их или нет, стали событием, которое трудно игнорировать, своеобразной традицией, уже много дней дающей пищу для разговоров на площадях и в лавках. И каждому, даже знающему его лишь по слухам, ясно, что Томас Мюнцер не покинет имперского города, не устроив
— Магистр, — я кричу ему, чтобы он услышал меня в соседней комнате, — они уже там внизу!
Он присоединяется ко мне и показывается на миг на балконе, приветствуемый восклицаниями толпы.
— Подождем, пока площадь заполнится, чтобы Господь смог отобрать свое воинство. — Больше никаких слов.
Из церковного двора доносится яростный шум. Раздаются четыре решительных удара в дверь. Потом еще два.
— Магистр, Магистр, откройте!
— Кто там? — спрашиваю я, удивленный, насколько пронзительно звучит голос.
— Якоб и Матиас Зиглеры, сыновья Георга. Нам надо поговорить с вами.
Я с улыбкой открываю дверь двум сыновьям портного Зиглера, нашим преданным сторонникам вопреки оппозиции отца, который уже давно, не таясь, угрожал Магистру, но был вынужден отказаться от своих намерений по настоятельному совету Элиаса.
— Что вы тут делаете? — глупо спрашиваю я. — Разве вы не должны помогать своим родителям в мастерской?
— Нет, — отвечает старший, Якоб, ему уже пятнадцать, — с сегодняшнего дня больше нет.
— Мы идем с вами, — воодушевленно продолжает его брат, двумя годами младше.
— Тихо, тихо, — успокаиваю их я. — Идете с нами? Вы хоть понимаете, что это значит?
— Да, избранные наголову разобьют князей! Господь будет на нашей стороне.
Магистр улыбается:
— Ты видишь? Все исполняется: Христос обратит сына против отца, и нам придется вновь стать детьми.
— Магистр, они не могут сражаться вместе с нами.
Они не дают мне договорить:
— Мы решили, и нас не свернуть с пути. Будьте тверды духом, Магистр, и вскоре все свершится — мы не можем остаться здесь. — Выпалив все это, они закрывают за собой двери и уже спускаются по лестнице.
Магистр Томас чувствует, какое впечатление произвела на меня эта краткая встреча.
— Не бойся. — Он одобрительно обнимает меня за плечи: — Господь защитит свой народ, только храни веру! А теперь — выше нос, пора идти.
Я отправляюсь звать Оттилию и Элиаса. Йоханнеса Денка больше нет с нами: вчера вечером он ушел из города и направился в Эйзенах на поиски пушек, оружия и амуниции — он должен присоединиться к нам по дороге.
Мы в молчании выходим через переход, ведущий прямо в церковь: Магистр Томас во главе, остальные позади него. Не спеша пересекаем неф, исполосованный лучами солнца. Элиас открывает тяжелые двери, и мы оказываемся на ведущей к кафедре лестнице, по-прежнему в темноте. Взгляды всех и каждого в толпе обращены к окнам нашей комнаты. Томас Мюнцер чуть подается вперед, поднимаясь на центральную часть лестницы. Никто не замечает его. Его первый крик перекрывает площадь, где уже теснится не меньше четырех тысяч человек, немедленно утонув в волне сдавленных от волнения голосов:
— Жители Мюльхаузена, слушайте, близится последняя битва! Вскоре Господь отдаст в наши руки безбожников, как он поступил с мадианитянами и их царем, покарав их мечом Гедеона, сына Иоаса. Как и жители Сокхофа, [21] вы тоже сомневаетесь во власти Бога Израилева, отказываясь оказать помощь силам избранных, и бережете свои пушки и оружие для защиты собственных привилегий. Гедеон разгромил племя мадианитян с тремя сотнями человек, отобранных из трех тысяч, явившихся на его зов. Сам Господь сократил их число, чтобы народ не думал, что они побеждают лишь силой. Тех, кто убоялись, отослали по домам. Точно так же и ряды избранных сегодня сокращаются из-за отступничества жителей
21
Сокхоф — город, старейшины которого, согласно Библии, с насмешкой отказали утомленным воинам Гедеона в провианте и были жестоко наказаны им.
Толпа начинает кричать и улюлюкать, дергаться, колыхаться, и постепенно везде вспыхивают драки между теми, кто считает себя достойными, и теми, кто хочет остаться дома и считает, что Магистр Томас сошел с ума, о чем они и кричат во весь голос.
В конце концов остается как раз сотни три: в основном пришлые, бродяги, притащившиеся в город, чтобы грабить церкви, нищие и прихожане церкви Святого Николая, которые не предадут Томаса Мюнцера, даже если солнце встанет на западе. Магистр, больше не произнесший ни звука, готовится произнести речь перед своим маленьким воинством, а оно расходится на две стороны, чтобы дать проход ополченцам, волокущим три пушки.
— А это откуда взялось? — спрашивает Элиас с надеждой в голосе.
— Они нам не нужны, — коротко отвечает стражник. — Вы можете взять их. Генрих Пфайффер сказал, что они понадобятся для дела Божьего.
Меньше чем через два часа колонна избранных, в абсолютном молчании, покидает город через северные ворота. Две повозки, загруженные провиантом, и мулы, тащащие пушки, плетутся в хвосте. Червяк покидает кокон, защищавший его так долго, и начинает потихоньку выползать навстречу новой жизни, новой эпохе, полной неизвестных угроз и опасностей, которые он выдержит лишь в надежде стать бабочкой.
Черная длинная грива с серебряным проблеском над двумя горящими глазами-углями и раздутыми ноздрями, пена изо рта и топот жеребца, который понесет меч Гедеона в битве… С седла свешиваются сумки, полные посланий, которые Магистр месяц за месяцем получал от повстанцев: он никогда не расстается с ними, в них — имена, названия городов и деревень, сведения, которые доставили бы неописуемую радость головорезам князей.
Я оборачиваюсь: за пушками, которые тащат мулы, на Мюльхаузен легло темное облако пыли. Очертания стен и башен выцветают, как печать, размытая водой, а на мою душу ложится тоска, какой я никогда не испытывал прежде. Больше ничего не видя позади, я разворачиваюсь и снова смотрю вперед — на Магистра, сурового, сдерживающего коня, сосредоточенного на горизонте, на дне расплаты, на каре безбожников.
Он наполняет меня силой — время настало, надо идти.
ГЛАВА 28
Эльтерсдорф, февраль 1527 года
Именно так… Именно так мы и покинули Мюльхаузен. Воспоминания о тех последних днях так же отчетливы, как очертания холмов в этот погожий день. Каждое слово Магистра Томаса, каждая фраза Оттилии выплывают из моей памяти, как мелодия голландских музыкальных часов: вес прошлого тянет за тросы и цепи, и механизм приходит в движение. Грохот колес трех пушек на дороге… Приветствия деревенских женщин… Радостное воодушевление Якоба и Матиаса, парой воробьев носящихся вокруг повозки с зерном… Встреча с братьями из Франкенхаузена… Первая ночь, проведенная на равнине рядом с городскими стенами в ожидании, когда мы двинемся навстречу армиям ландграфа Гессенского, которые пришли, чтобы наказать восставшие города.