Шрифт:
Мы бежим к центральной площади — засыпанное нетронутым снегом поле. Темная громада кафедрального собора посредине нее кажется еще больше. В группках людей под окнами муниципалитета распространяется возбуждение.
— Епископ хочет войти в город с оружием в руках!
— Хрен ему! Он войдет сюда только через мой труп!
— Это аббатиса, сука, призвала его!
— И все за счет наших налогов… Этот ублюдок платит своему войску, чтобы они нас поимели.
— Нет, нет, виновата эта шлюха, аббатиса Убервассера… Это все из-за истории с послушницами.
Несмотря
— Мы должны защищаться, нам нужно оружие.
— Да, да, давайте послушаем бургомистра.
Я замечаю Редекера в центре группы человек из тридцати. Наглый вид говорит о том, что он готов сражаться хоть со всем миром.
— Три тысячи вооруженных людей!
— Да, они уже у ворот города.
— Достаточно просто залезть на башню у Юдефельдертора, [37] чтобы их увидеть.
37
Так назывались одни из городских ворот.
От хлопка по плечу я оборачиваюсь. Редекер со снежками в руках, один — против всех остальных. Кто-то, должно быть, пытался заставить его заткнуться. Суматоха неожиданно прекращается. Взгляды устремляются наверх: бургомистр Тильбек появляется в окне муниципалитета.
Настоящий взрыв протеста:
— Войско епископа продвигается к городу!
— Кто-то подложил нам кучу дерьма!
— Нас продали фон Вальдеку!
— Мы должны защищать городские стены!
— Аббатиса, аббатиса, в тюрьму аббатису!
— На хрен аббатису, нам нужны пушки!
Группы сливаются в толпу. Кажется, народу прибавилось. Тильбек театрально поднимает руки, пытаясь объять всю площадь.
— Жители Мюнстера, давайте не будем терять голову! Эта история о трех тысячах вооруженных людей не заслуживает никакого доверия.
— Заткнись, их видели у стен города!
— Да, да, тот, кто прибыл из Анмарша. Они идут сюда.
Бургомистр не смущается. Он качает головой и пытается успокоить всех своим ангельским видом.
— Главное — хранить спокойствие: мы пошлем кого-нибудь проверить.
Все в толпе обмениваются недоверчивыми взглядами.
— Идет ли сюда войско или нет, но епископ фон Вальдек лично дал мне гарантии, что не нарушит муниципальных привилегий. Мюнстер останется свободным, вольным городом. Он лично обещает это. Мы докажем им, что не потеряли головы — в такой момент нужно действовать ответственно! Мюнстер должен доказать, что по-прежнему живет в соответствии с древними традициями гражданского единства. Во время, когда все сопредельные территории охвачены безумными войнами и бунтами, Мюнстер обязан остаться образцом, как…
Снежок попадает ему прямо в лицо. Бургомистр обрушивается на подоконник, раздавленный лавиной оскорблений. Кто-то из советников помогает ему подняться на ноги. Кровь капает из рассеченного подбородка: чего-то не спрячешь даже под снегом.
Во всем Мюнстере остался только один человек с подобными взглядами.
Тильбек
— Продажная шкура! Он продался!
— Тильбек, дешевая ты шлюха, ты и все твои друзья-лютеране!
— А чего же, мать вашу, вы хотели? Если бы вам не были так любезны проклятые анабаптисты, фон Вальдек не поднял бы руки против города.
— Ублюдки, мы знаем, что вы заодно с епископом!
Кто-то начинает толкаться. Наносятся первые удары — в воздухе мелькают палки. Редекер по-прежнему в одиночестве. Его противников трое, все прекрасно сложены. Но они не представляют, с кем связались. Самый жирный метит ему кулаком в лицо, Редекер нагибается, удар скользит по уху, Редекер отскакивает и направляет кулак противнику между ног: лютеранин сгибается пополам — яйца у горла. Затем удар ногой в нос, а двое других уже крепко держат Редекера, который брыкается, как бешеный мул. Жирный бьет его в живот. Я не даю толстяку времени, чтобы повторить маневр: удар двумя руками по шее. Когда он оборачивается, я обрушиваю град ударов ему в нос. Он валится на свой зад. Я разворачиваюсь, Редекер освободился от объятий двух других. Спиной к спине мы защищаемся от нападения.
— Кому пришла в голову история о трех тысячах рыцарей?
Он плюет во врага, пихая меня локтем:
— Кто тебе сказал, что это рыцари?
Я едва сдерживаю взрыв смеха, пока мы расправляемся каждый со своим противником. Но драка уже стала всеобщей, и нас сметают. Из-за собора появляется отряд — человек пятьдесят ткачей из прихода Святого Эгидия, поднятых проповедью Ротманна. Лютеране моментально оказываются на противоположной стороне площади.
Редекер, еще больший сукин сын, чем обычно, смотрит на меня с издевательской усмешкой:
— Все же это лучше, чем кавалерия!
— Согласен, но что нам теперь делать?
С рыночной площади звучат колокола собора Святого Ламберта. Как призыв.
— В собор Святого Ламберта, в собор Святого Ламберта!
Мы бежим к рыночной площади и заполняем скамьи под недоуменными взглядами торговцев.
— Епископ вот-вот войдет в город!
— Три тысячи наемников!
— Бургомистр и лютеране в сговоре с фон Вальдеком!
В рядах между лотков самые обычные инструменты и орудия труда становятся оружием. Молоты, топоры, пращи, заступы, лопаты, ножи. В мгновение ока сами лотки превращаются в баррикады, блокирующие подходы к площади. Кто-то вытащил из Святого Ламберта скамейки, чтобы укрепить импровизированные стены.
Редекер в замешательстве хватает меня:
— Эти, из прихода Святого Эгидия, принесли десять арбалетов, пять аркебуз и два бочонка пороха. Я иду поговорить с оружейником Веселем, посмотрим, что еще можно сделать.
— Я — к Ротманну, надо привести его сюда.
Мы, не теряя времени, уходим, продираемся сквозь разъяренную толпу горожан.
В доме священника собора Святого Ламберта я нахожу и Книппердоллинга с Киббенброком.
Они, страшно рассерженные, сидят за столом, но, увидев меня, моментально вскакивают на ноги.