Раб лампы
Шрифт:
— Слышал… А что он сказал?
— Он сказал, что я, если захочу, могу умереть сегодня ночью. Но вместо меня может умереть кто-нибудь другой, если у него есть желтые носки! Понимаешь? У него, — я кивнула на Аладьина, все так же безучастно сидящего на могильной плите, — не бывает обмолвок, случайных фраз и слов, которые говорятся просто так. И все — ВСЕ — сбывается! Это тебе могли бы подтвердить хотя бы Бармин и Мельников. Если Аладьин упомянул про желтые носки, то он упомянул про ТЕ САМЫЕ желтые носки. Мелочь, но на таких вот жутких мелочах строится все!
— Ну, Женька, ты совсем встала на точку зрения мистиков,
— Я не понимаю, откуда он взял идею про эти проклятые желтые носки, — продолжала я. — И у него спрашивать бесполезно. Но знать о них и о том, что Маркарян спал в них, мог только тот, кто был на конспиративной квартире в ту ночь, когда там ночевали я, Аня… ну и ты, Вова!
Крамер недоуменно кашлянул.
— То есть ты хочешь сказать, — запинаясь, начал он, — что или я, или Аня… сообщили этому типу, которого я вижу в первый раз…
— И я его вижу в первый раз, — вдруг заявил Аладьин, — а татуировка у тебя дурацкая. Забей ее! Не люблю огорчать людей, — как-то потерянно добавил он.
Вова только развел руками и пробормотал:
— Чертовщина какая-то… откуда он…
— Вот что, Вова, — резко выговорила я. — Мне кажется, что нам не сейчас нужно копаться во всем этом дерьме, а необходимо вернуться в Тарасов. И я знаю, куда мы поедем! Нельзя терять ни минуты. Двигай!
Мы уже почти дошли до машины (отстал только Аладьин), как вдруг я резко развернулась и направилась назад. Крамер непонимающе окликнул меня:
— Ты куда?
— Сейчас вернусь.
— Сама же говорила, что надо побыстрее возвращаться в Тарасов…
Но я только отмахнулась от него и решительно направилась в ту сторону, откуда мы только что пришли. Пелена дождя застилала обзор. Я вошла в ограду и, наклонившись, протерла табличку на могиле, возле которой сидел Аладьин. И прочла: «Николай Сергеевич АКИМОВ. 1951–1997».
Глава 21 РАЗВЯЗКА
Неудивительно, что всю дорогу в Тарасов я молчала. Фамилия, написанная на могиле, располагала именно к молчанию. И я не хотела озвучивать снедающие меня подозрения. Более того, молчал и Аладьин. Он, кажется, вообще уснул на заднем сиденье, что, собственно, было неудивительно. Вряд ли он мог сделать то, что я посчитала бы удивительным. Сильнее, чем он, меня уже не удивишь.
На въезде в Тарасов Крамер сказал:
— Мы едем к Маркаряну?
Я повернулась и произнесла:
— А ты с чего это взял?
— Да так, знаешь ли. Наверное, нам в голову пришли сходные мысли…
— Не думаю, — сухо сказала я. — И вообще, когда в голову приходят одинаковые мысли, это чрезвычайно скверно.
Не знаю, отчего, но тут Вова Крамер, к которому я всегда относилась с доверием, засмеялся, и его смех дребезжаще звякнул, как треснувшее стекло.
Я сжала зубы…
Маркарян обитал в пятиэтажном доме на окраине Тарасова. После дождя дорога превратилась черт знает во что. Проехать по ней без проблем, вероятно, было бы возможно только на танке. Танком я не располагала, но стремилась вперед с диким упорством. Не доехав метров тридцати до подъезда Маркаряна, я увязла в грязи настолько, что поняла: дальше не продраться. Ничтоже сумняшеся я выскочила из машины и припустилась по лужам, благо
Простенькая крашеная дверь квартиры, снятой мною для Маркаряна (на его деньги, конечно)… С одного взгляда я поняла, что она только прикрыта, а не заперта на замок. Очень плохо! Мягким тычком ноги я распахнула дверь настежь, синхронно наставив туда дуло пистолета. Никого и ничего. Конечно, могло такое быть, что неизвестный киллер хитроумно оставил бы здесь мину, взрыватель которой срабатывал бы при открывании двери — после взрыва в бассейне Маркаряна можно было ожидать решительно всего. Конечно, едва ли… На этот случай я отскочила тотчас же, как дверь с легким скрипом отворилась. Подождала, проскользнула в прихожую, четкими движениями предусматривая малейшую возможность нападения. Дуло пистолета мелькнуло в воздухе, поочередно фиксируясь во всех направлениях.
…Наверно, смешно и странно было бы смотреть со стороны, как отточенно и плавно двигается перепачканная в грязи женщина, выглядевшая на пятьдесят лет и одетая черт знает во что.
В последней комнате двухкомнатной квартиры меня ждал сюрприз. И сложно было бы отнести его к приятным.
В кресле сидел Маркарян. Неподвижно. Да и не мог бы он сидеть «подвижно». Он был опутан леской, конец которой был протянут через абажур. Свешиваясь с лески, перед самым носом Маркаряна красовалась граната. Гамлет сидел в чрезвычайно неудобной позе, приподняв руки и откинув назад голову: так была натянута леска. Он, конечно, мог попробовать занять более удобное положение, однако при таком раскладе леска потянула бы за чеку гранаты и выдернула бы ее.
Естественно, Гамлет Бабкенович не хотел такого исхода. Потому он сидел, выпучив глаза, и не сводил глаз с угла комнаты.
Я тоже посмотрела туда и тут же отпрянула за дверной косяк. Впрочем, тех долей секунды, за которые я «засекла» мизансцену в комнате, мне хватило, чтобы разглядеть, КТО сидит в углу.
Без сомнения, это был киллер. Это он убил Маркаряна-старшего и Пугачева, потому что он был в загородном доме на юбилее Гамлета Бабкеновича. И, быть может, это он убил Бармина и Мельникова. Наверное, без его участия не обошлось и происшествие с незадачливыми Феоктистовым и Карасевым. Судьба бывшего хирурга, бывшего психоаналитика и уже бывшего человека Кругляшова, быть может, тоже оказалась вложена в эти ладони, в которых я успела увидеть пистолет. Да, настоящая машина для убийства. Настоящий киллер. Он… впрочем, почему ОН, если «машина для убийства» — женского рода. ОНА. Да, она.
Аня. Девушка с перевязанным плечом. Она.
— Не прячься за косяком, Женя, — выговорила она, не шевелясь. — Ты одна?
— Там, в машине, остались Крамер и…
— Я поняла, — перебила она. — Только вряд ли в машине. Вряд ли.
Словно в доказательство этих слов за моей спиной возник Крамер, но я неуловимым движением сшибла его с ног и толкнула в комнату. Он упал на ковер, едва не отдавив ноги Маркаряну. Ноги, на которых красовались желтые носки.
Я направила на него пистолет. Крамер сплюнул кровь с прокушенной при падении губы и сказал с досадой: