Раб сердец
Шрифт:
– В исполнители. –настойчиво повторил Бран. –И не вздумайте его обзывать палачом. Никогда.
С той поры Став приступил к выполнению «особых заданий».
Ушастый был мрачнее мрачного. Ему только что дали поесть, но вместо неторопливого и вдумчивого наслаждения вкусом овса, пришлось полдничать быстро и без всякого удовольствия. Хозяин торопил: -«Живей! Бран ждёт. Есть работа!». Потом навьючил хотя и не тяжёлый, однако изрядно поднадоевший тюк с «железками». Они вышли из лагеря и направились к загону, от которого за версту несло ненавистным и ослику и хозяину вастачьим смрадом.
– Сколько? –спросил
– Двадцать четыре. –Бран погрозил исполнителю пальцем. –Отпустишь не меньше двадцати! Заставить повторить, или понял?
– Понял.
– коротко кивнул Став. –Два десятка.
Бран уехал. Парень проводил его повозку задумчивым взглядом, вздохнул, привязал Ушастого. Снял звякнувший тюк с ослика. Почесал того между ушей, надел на морду торбу с морковкой: -Прости за спешку, дружище! Это тебе в виде утешения, жуй. А меня ждёт работа.
Став приблизился к загону. Почти с нежностью оглядел сидящих в грязи вастаков.
– И это всё моё.
– сказал он тихо и мечтательно. –Вонючая нелюдь. Горные ублюдки. Твари.
Охрана молча покосилась на него. Никто из воинов Братства не испытывал, разумеется, к дикарям ни малейшего сочувствия, но то, что должно было сейчас произойти тоже не обещало хорошего настроения.
– Слушать меня, дерьмо горное. –голос Става зазвенел от наслаждения. –Великий Учитель сохранил жизнь двадцати из вас. Что до остальных, то они будут посажены на колья. Здесь же. Сейчас же. Вами же. Приступайте.
Став бросил в перемешанную с навозом грязь сучковатые стволики осинового сухостоя. Вастаки угрюмо и злобно молчали.
– Ну? – удивился молодой исполнитель. –Не хотим, не будем? Маленький, но гордый народ, а?
И тут же загон взорвался верещаньем и ором, во все стороны полетели комки смердящей грязи. Стража с копьями наперевес попятилась от плетня, за которым безумствовали вцепившиеся друг в друга горцы. Трудно было разобрать что-то в сплетении дёргающихся тел и конечностей. Через минуту из общего гама выделился истошный визг и в загоне, качаясь, поднялся первый кол, на котором трепыхался насаженный вастак. Став задорно рассмеялся, позвякивая друг о друга острыми топориками. Горцы коловали еще двоих, потом установили кол с последним. Драка прекратилась.
– Хорошо! Теперь заткните хлебала наколотым и захлопните свои, –распорядился Став, -а то меня не услышите.
Тут же пасти казнимых были забиты туго скатанным в кляпы тряпьём. Вастаки, оскалившись, исподлобья глядели на Става.
– И шьто, брат, а-а? –угодливо спросил мелкий горец, измазанный грязью и кровью. –Ты говорил – отпускать, да-а? Ромэнильд-хай шамрым грык! Я нигде ни винава-ат. Мамой клянусь, уйду на горы, ни увиди-ишь никагда, да-а! Вери-ишь, брат?
– Верю. –с глубокой задушевностью ответил исполнитель. –Верю, что вы на пути к новой, чистой и невинной жизни. Вернётесь в родные горы и норы, будете глядеть на горные цветочки и писать стихи.
Стоявший рядом с ним ратник поёжился.
– Хотя нет, -сокрушённо признался Став, -насчёт цветков и стишков, это я, пожалуй. погорячился. Извиняйте. Нечем будет ни писать, ни ножи держать. Ведь выйдете отсюда с отрубленными лапами. Нечем также будет смотреть ни на цветочки, ни человеческие муки. Потому как выпущу всех, выколов глаза. Нет, не всех - я непозволительно
4.
Сегодня, в день остатник тридцать четвёртого зреленя, Учитель проснулся в час шестой свечи. Было темно. На столе. как всегда, имели место оставленные кухаркой склянка бурого кхандского масла и ложка в безукоризненно чистой холщовой тряпице. Ласуня возвела в нерушимый обычай принятие Браном ложки масла натощак сразу после пробуждения. Бран задержал дыхание и проглотил масло. Судя по отвратительному вкусу, полезность и целебность его были выше всех возможных пределов. Рыжий, естественно, опять не сумел проснуться раньше хозяина и улизнуть. За что и поплатился - был схвачен за шиворот и затолкан в озерцо. И пока Учитель умывался, псу не разрешалось выйти из воды. Вытирая угрюмо-покорного Рыжего, упорно считавшего ежедневное мытье в мокрой противной воде извращённым образом жизни, Бран услышал потрескиванье яиц на сковороде - Ласуня проснулась и принялась за обычные хлопоты.
– Доброго ранку!
– пожелал Бран, входя в шатёр, где уже упоительно пахло свежим хлебом, яичницей, вяленой рыбой, нарезанным зелёным луком и сладким медово-травяным взваром. Он не отказывал себе в удовольствии поболтать с «царицей поварих» на её родном малорунском наречии.
– Як спалося?
– Та спасибi, добре. Сiдай снiдати.
Осень в Южной Руни всегда была очень мягкой. Да что там осень - и зимы-то не шли ни в какое сравнение с зазныбскими снежными месяцами. Вот и сейчас в шатре даже не разжигали огня в очаге: хватало - и даже с избытком – жара Ласуниной переносной железной печи. Но какой бы замечательной ни была погода, природу никто не мог обмануть, день неумолимо сокращался, ночи растягивались. Вот и сейчас, светильник задули лишь к концу завтрака.
Колыхнулся полог у входа.
– Нечего лезть!
– прикрикнула Ласуня.
– Поесть человеку не позволят, не терпится им!
– Да всё уже, -откликнулся Бран, торопливо допивая взвар, -пусть входят. Спасибо, дорогая, всё очень вкусно. Добавки бы, да ведь не дашь...
– Не дам.
– согласилась кухарка.
– Сколь надо было съесть - съедено. Учителю негоже трясти брюшком. Некрасиво и нездорово.
Бран сокрушённо вздохнул, однако, когда Ласуня собирала посуду со стола и готовилась её мыть, проворно стащил кусок хлеба. За что получил ложкой по руке, но успел сжевать добычу.
– Ну малой и малой, честное слово!
– в сердцах пожаловалась кухарка топящейся печи.
– Дитё!
– Можно?
– в шатёр заглянул Видимир Обстоятельный.
– Давай.
– пригласил Учитель.
Начинался обычный день:
– Видимиру переданы расчёты движения светил по небу с календарными поправками, которые тот обещал, переписав, отправить учёному люду Братского Подворья;
– разосланы с почтовыми воронами ответы на письма, поступившие из городов и сёл, освобождённых Братством;