Раб
Шрифт:
А я… — он с ужасом рылся в памяти. — Неужели я тоже «пацифист»?
Еда, которую находил узник каждое утро, давно перестала его интересовать — точно так же, как другие загадки Кельи. Он, конечно, съедал ее, но вкусовые достоинства не вызывали больше эмоционального подъема. Вообще, с едой происходили забавные метаморфозы. Сначала узник почти шиковал, питался, можно сказать, по высшему разряду — только деликатесами, но как-то незаметно рацион посуровел, сделавшись в конце концов и вовсе аскетичным. Теперь узник завтракал, обедал и ужинал хлебом с луком и был вполне доволен. Вполне.
Он открывал Книгу. Ежечасно. Он только тем и занимался, что открывал ее — страница за страницей. Вся его жизнь
…Время хаоса взорвало эту идиллию. На куски разодрало жалкое подобие покоя. Жуткое время! Переживший его достоин слов Кельи — да, достоин.
А было так: пришло видение. На центральной улице города, прямо возле несуществующего окна стоял человек — падший друг мальчика — он размахивал руками, строил рожи и беспрерывно повторял одну фразу: «Вид'aк купили, пора подумать о душе». Шуточка была смутно знакома, мальчик слышал ее когда-то, но когда — забыл, разумеется. Это продолжалось вечность. Мальчик стоял неподвижно, смотрел на безобразные кривляния друга, с недоумением слушал дурацкую фразу. И наконец догадался, что тот обращается к нему, именно к нему! Не просто обращается — издевается! Тогда его обуял гнев. Он подскочил к окну и рванул на себя раму, желая попросить этого клоуна убраться домой к бабушке. Рама распахнулась…
Удар лбом о стену был хорош!
Так настало время хаоса.
Воспоминания вернулись внезапно, все разом, обрушились невообразимой лавиной, и, не в силах сдержать их напор, мальчик лег на пол, прижавшись щекой к ножке стола. Он вспомнил себя прежнего. Он обо всем вспомнил.
Жизненный путь его оказался проложен по типовой схеме, выверенной на примере многочисленных знакомых. Этот путь состоял всего из двух поворотов. Первый — бросил учебу. Второй — стал деловым. Имелись, правда, зигзаги. Например, он избежал призыва в армию, убедив военврачей (при помощи денег), что у него психическое расстройство. Затем увлекся видео, переключив деловую активность на вечно актуальную сферу деятельности, и сам же пристрастился к этому наркотику — сделался истинным «види'oтом». Очень плодотворно занимался он поиском клиентов и поставщиков, друзей и покровителей, постепенно выходя на солидных, серьезных граждан, на людей, по-настоящему страшных. Кстати, та фразочка: «Видак купили, пора подумать о душе», была любимой присказкой одного из этих страшных граждан (фильмы, которыми тот услаждал, кхе-кхе, душу, были исключительно чугунной порнухой — что ж, таковы вкусы сильных мира сего).
Трудно определить, какая из причин заставляла мальчика шагать по дороге, не сворачивая: деньги? диски? подружки? Какая из этих вечных целей являлась главной в его жизни? Бесполезно выбирать. Цели образовали равносторонний треугольник, в котором каждая была лишь средством для соседней.
Серость и пустота.
Мальчик лежал, раздавленный воспоминаниями. Он не притворялся. Вот сейчас его жег стыд — непереносимая пытка! Кто испытывал, пусть вновь застонет. Это чувство было настолько сильным, что он даже не мог внятно объяснить себе, из-за чего ему все-таки стыдно. «Елки-палки… — шептал мальчик. — Вот отвал!.. Вот прикол!..» — хотя, возможно, иные бессмысленные словечки сочились сквозь дрожащие уста.
Потом он задал себе вопрос: что, собственно, случилось? С чего вдруг эти идиотские страдания? Кроме ножки стола отвечать было некому. Тогда ответил сам: просто возвратилась
Мальчик заставил себя встать, присел на табурет, привычным движением начал листать Книгу. Он делал это бездумно, автоматически, желая успокоить взбудораженную голову, и вдруг заметил, что пачкает страницы. Руки его были в грязи! Мысли мальчика заметались. Зеркало! — подумал он. — Где зеркало? Он вытащил почему-то паспорт, раскрыл его, бормоча обезумело: «Дайте зеркало!» В фотографии отразилось полузнакомое, заросшее, отвратительно грязное лицо. Мальчика охватила паника. Отдернув занавесь, он ворвался в нишу, где располагалась уборная, снял крышку с бачка над унитазом и принялся лихорадочно отмываться. А когда вернулся, утираясь рубашкой, в Келье царила жуткая темнота. Господи, подумал он, свеча погасла… Догадка пронзила его: «Или я ослеп?» Трясущимися руками нашарил зажигалку, торопливо чиркнул. Все было в порядке: догорела свеча. Всего-навсего догорела свеча. Он забрался на стол, стараясь не задеть Книгу, и выглянул в оконце. Там сплошной стеной стояла тьма, бездонная до головокружения. Ночь? — предположил мальчик. — Туча?.. Или я ослеп?! — вновь пронзила его ужасная догадка. Он спустился, нашел на ощупь зажигалку. Все было в порядке! Тогда он улегся на скамью, не думая больше ни о чем…
Когда ушел спасительный сон, огонь свечи как и прежде разгонял мрак Кельи. Мальчик сел рывком, мгновенно проснувшись. И долго смотрел на трепещущее пламя, зачарованный его дыханием. Нежданная радость на миг посетила разум. Нежность наполнила душу. И явилась ему совершенно удивительная мысль: нет более надежного света, чем стоящая на столе свеча. Он упруго встал — этот самый надежный свет дал ему силы. Нужно читать Книгу, — решил он и в нетерпении уселся за стол, предвкушая новые открытия.
Но время хаоса продолжалось.
Книга была безжалостно выпачкана, повсюду были следы пальцев, присохшие капли грязи, размазанные пятна, потеки. С ужасом взирал мальчик на дело рук своих. На каждой странице он видел только первую фразу: «Познавший грязь однажды — раб ее вечный». Он мог повторять эту фразу молча или вслух, сидя за столом или вышагивая по комнате, мог любоваться изяществом букв или изучать по ней орфографию. Единственное, что он не мог теперь — прикасаться к смешным прописным истинам. Назойливо лезло в глаза это короткое колючее слово «Раб» — везде оно было, везде!
Надо что-то делать, — подумал мальчик.
Он бережно принял Книгу на руки и понес ее в уборную — смывать грязь. В бачке вместо воды была водка, и тогда мальчик заплакал.
Впервые он познал вкус слез.
Ничего больше не оставалось, кроме как отнести старинный фолиант обратно, вернуться в уборную — так узник и сделал. Окунув лицо в бачок, он начал по-собачьи лакать водку, всхлипывая, жадно хватая ртом забытое наслаждение. А потом, уже сидя за столом, стал жечь деньги. Запаливая купюру за купюрой от горящей свечи, он смотрел, как легко пламя побеждает всесильные бумажки, и удивлялся: почему же ему раньше не пришло в голову заняться таким важным делом?
Валявшийся на полу паспорт заставил мальчика временно прервать работу. Он брезгливо поднял этот документ, зачем-то удостоверяющий его личность. Раскрыл, в который раз обнаружив свое изображение. Кроме того, первый листик содержал фамилию, имя и отчество. Совсем недавно в памяти сохранялись только они, эти никчемные сочетания звуков, теперь же к ним приложился и весь он целиком, — с отлаженной как часы биографией, — однако фамилия-имя-отчество так и остались никчемными звуками. Горько… Мальчик решительно выдрал из обложки все до единого листки. И сжег их без колебаний. Вместе с деньгами.