Раб
Шрифт:
– Что?! Человеком?! – воскликнул Кабанов и сильно оттолкнул Зойку Помойку от себя. Она сделала шаг назад, зацепила стул, на котором сидела Толстуха, и упала спиной в жирную лужу. – Человеком?! – повторил Кабанов. – Да ты… Ты… Ты на себя посмотри!! Ты же дно!! Общественный унитаз!! Урна!! Твои следы хлоркой присыпать надо, а от твоего смердящего дыхания противогаз не спасет!! Ты же ходячий навоз!! Концентрат общемировых помоев!!
Он хотел ее ударить чем-нибудь тяжелым, вроде кочерги, которой его ударил Командор, но под руку ничего не попалось. Из-под стола за ним наблюдал Бывший, гаденько хихикал и сверкал мелкими мышиными глазками. Не в силах больше смотреть на все это, Кабанов заполз в спальню, взгромоздился на полку,
– Ненавижу… ненавижу грязь, быдло, уродов… ненавижу… – бормотал он и мучительным усилием воли пытался изгнать свою душу из этой зловонной ямы, протащить ее сквозь толщу глины и подкинуть высоко-высоко в небо, к солнцу, ветру, птицам…
Он лежал так долго. Сон не шел, а жажда мучила все сильнее. Мысли о воде становились навязчивыми, воображение рисовало то запотевшую бутылку минералки, то бокал пива с игривой пеной… Он тянул к нему губы, делал судорожный глоток… И тут он почувствовал движение воздуха, если, конечно, так можно было назвать ядовито-тягучую атмосферу спальни. Приоткрыл глаза. Перед ним стояла Зойка Помойка с кружкой в руке.
– Хочешь попить?
Он крепко сжал кружку, поднес ее к губам и сразу уловил тягостный запах. Вода была мутной, с бурым оттенком.
– Много вылилось на пол, – виноватым голосом объяснила Зойка Помойка. – Пришлось черпать обратно…
Кабанов скрипнул зубами, стукнулся лбом о доски. Нет, такую воду он пить не может. Даже если будет от жажды подыхать, ни единого глотка не сделает. Это выше его сил! Лучше уж умереть.
Зойка ушла. Кабанов продолжал сжимать в руке кружку. Бока ее были скользкими от жира, и кружка норовила выскользнуть. Тогда Кабанов продел палец в алюминиевое ушко… Нет-нет, он не может пить такую воду. Там и воды нет! Там помои, нагретые задом Толстухи. Это не питье, это добровольное самоубийство. Да это хуже самоубийства! У Кабанова бы рука не дрогнула выпить настоящий яд. Ибо яд – благородный напиток, он воспет в литературе, он часто упоминается в истории. Великие любовники, цари, правители, рыцари и разведчики прибегали к нему, и он становился для них лучезарной звездой, ведущей к выходу из мрака неразрешимых проблем. Но как можно пить помои? Это значит впустить их в себя, самому превратиться в помои!
Он снова стал думать про пиво, про янтарные пузырьки, прилипшие к стенкам бокала, про веселую радужную пену, но этот образ уже плохо клеился к сознанию, и его настойчиво вытесняла кружка, которую Кабанов сжимал в руке.
Нет-нет, он все равно не будет пить помои! Не будет! Он может запросто выпить из речки. Из озера. Даже из лужи. Что такое лужа? Это вода, разлитая по земле. Ни больше ни меньше. Впрочем, эту воду, которая в кружке, тоже разлили по земле. Подумаешь, глина! Из глины делают посуду. Это самый экологически чистый материал! От пластмассы скорее помереть можно, чем от глины…
Кабанов приподнял голову и посмотрел на кружку. Ему понравился ход его мыслей. Он поднес кружку к носу, понюхал. Вроде ничем не пахнет. Сделал глоток… И уже не смог остановиться, пока не допил до конца.
Вот и все. Ничего страшного. Вода прекрасно обустроилась в желудке, разжижила кровь, потекла по сосудам, и весь организм воспрянул, вздохнул, и в голове просветлело, и Кабанов почувствовал себя цветком, ожившим после проливного дождя.
И понял он, что теперь готов съесть что-нибудь. Он будто завоевывал сам себя, брал одну высоту за другой, точнее, одну низину за низиной, одна глубже и темнее другой. Он был спелеологом, опускающимся в мрачные подземные глубины, и каждый покоренный метр глубины был победой над достоинством.
Он уснул с греющим душу ожиданием горячего супа, который непременно съест, потому как он уже способен сделать это, у него открылись новые возможности, и это – почти божий дар, талант, присущий не всякому смертному.
Но пробуждение оказалось мучительным.
Он с трудом открыл глаза. Его колотило так сильно, что дрожал подбородок и клацали зубы. Кабанов чувствовал свое мылкое, отвратительное тело, и оно представлялось ему налипшим на обувь большим комком грязи, от которого хочется избавиться. Он что-то промычал, подтянул к себе край тряпки, прижал ее к груди, тщетно пытаясь согреться. Голова раскалывалась от боли, перед глазами плыли темные круги. «Я умираю?» – подумал он с равнодушием и тихо заскулил, возможно, мысленно. Сквозь трубный звон в ушах до него доносилось квакающее пение, и эти звуки представлялись ему парящим в черноте воздушным змеем; вот он делает петлю, вот ввинчивается в спираль и порхает, порхает, потом вдруг разбивается на зеленые трапеции, похожие на новогоднее конфетти, и каждый звук кувыркается подобно осеннему листочку…
Он снова провалился в небытие, состоящее из обрывков звуков, видений и ощущений. Его качало, он куда-то плыл на своем «Мерседесе» и лихо крутил пристроенную вместо рулевого колеса игральную рулетку. Шарик каждый раз выпадал на зеро, а Кабанов упорно ставил на число 22. Он проигрывал здоровье и с каждым оборотом рулетки чувствовал, как силы покидают его… Вот он уже не способен крутануть рулетку, не способен поднять голову, крикнуть… А крикнуть так хочется! Позвать жену: «Оля! Оля!» Но Оля, голая, чернокожая, обрюзгшая, с большим волосатым горбом на спине, не слышит его воплей, она склоняется над ним, дышит кисло и слюняво и ставит ультиматум:
– Я не хочу спать рядом с покойником!
– Нет! Он еще живой!
Это крикнул Кабанов. Но почему он говорил о себе в третьем лице? А как же еще говорить, если он сам видит себя – большое бесформенное тело, похожее на сгоревшую, покрытую чешуйчатой сажей кулебяку. Он поджал к животу ноги, голову закрыл ладонями и дрожит, дрожит, а над ним поднимается удушливый сизый пар цвета дешевого тоника. И Кабанов крутил это тело, рассматривая со всех сторон, принюхиваясь и морщась. А нары деформируются, у них вырастают бортики, и они тянутся вверх, окружая лежащее тело, и вот уже прорисовываются контуры продолговатого ящика, и дело только за крышкой. Надо закрыть! Заколотить гвоздями, чтобы зловонный пар не вырвался наружу, как из парового котла. И в яму! В яму!
– Закопаем в карьере. Там прохладно.
– Я тебя сейчас самого закопаю! Уберите руки! Не смейте его трогать…
По Кабанову текли струи пота. Он шевельнул рукой и услышал, как чавкнула подмышка. «Мама!» – позвал он, но звук уперся в мокрую доску. Ага, значит, все-таки бортики уже выросли. Но здесь парко, как в бане, а обещали холод… Нет, все-таки холодно, очень холодно. Кабанов уже не замечает, когда ему жарко, а когда – холодно. Он многого не замечает. Например, что Ольга горбатая. Разве горбатых берут в фотомодели? Она снималась для обложки журнала «Вожделение». Очень неудобно читать такой журнал – все равно что в подзорную трубу смотреть. И на стол его не положишь – выпирающий горб будет мешать… Купите меня! Купите! Кабанов хотел помахать рукой, чтобы подманить доверчивых покупателей, но гипсовая рука не шелохнулась. Тогда он принялся исправлять ценник. Сколько же тут нулей? Ого, какую цену заломили! Потому никто не покупает. Кабанов принялся стирать нули пальцем, но они не стирались, а деформировались, размазывались по ценнику, как масляные… Нет, нет, он не то делает! Эти нули стоят спереди, они означают тысячные, миллионные доли числа. Он вообще ничего не стоит, у него глубоко отрицательное значение, в него надо вложить баснословные средства, чтобы он стал стоить копейку…