Рабы
Шрифт:
Судейский служка приказал страже:
— Тех, у кого развязался язык, взять!
Четверых трепальщиков хлопка схватили и привязали к деревьям, остальные крестьяне замолчали.
Чиновники вместе со скупщиками хлопка вели дело к тому, чтобы написать бумагу «Примирение» и в ней признать долг за трепальщиками и обязать их отработать хозяину этот долг, когда пожелает хозяин.
— Но это же несправедливо, господин! — пожаловался один из крестьян имаму.
— Ничего! — ответил имам. — Если это несправедливо, бог наградит
— Ох, — тихо шепнул один из крестьян своему соседу, — если б попался мне наш хозяин в глухом местечке, я бы не пожалел его головы! Да, хитер злодей! Хитростями и обманом он захватил у нас большую часть хорошей земли. А нам приходится на этой же земле работать уже не для себя, а для него. Батрачить у него же. Чистить хлопок ему же. И за эту работу ходишь ни сыт, ни голоден, а долг твой у него растет.
— Жить надо в страхе божьем! — сказал имам. — Неблагодарность суть грех. Опомнитесь. Грешно так говорить о хозяине. Мало ли вы ели его хлеб-соль? В книгах сказано: «Долг за хлеб-соль есть долг богу». Значит, надо тяготиться этим долгом, спешить отдать этот долг.
— Вы у нашего хозяина хлеб-соль едите бесплатно, вам и приходится быть с ним заодно. Нам это понятно. А мы за горсть соли должны месяц на него работать!
— Молчи, бесстыдник! — рассердился имам. — Если ты таков, не будет тебе добра. Вот попомни мои слова. Баю богатство дано богом. А ты не рад, ты не рад божьей милости? Норовишь спорить с богом.
— Не от бога взял он это, а у нас украл!
Услышав эти слова, страж схватил крестьянина и привязал его к дереву рядом с теми, которых связали раньше.
«Примирение» написали и принудили каждого из трепальщиков расписаться, признав свой долг. Порядок взыскания этого долга устанавливался по усмотрению бая той работой, которую хозяин возложит на должника. Тем, кто согласился снова брать хлопок в очистку, половину долга Абдуррахим-бай обязался списать.
Судейский служка объяснил, что эта последняя оговорка была проявлением милости бая к своим бедным односельчанам.
— Смутьяны же, оскорбившие уважаемое духовное лицо и уважаемого землевладельца Разыка-бая, будут отведены к казию и там получат воздаяние за свои проступки.
Абдуррахим-бай вызвал свою арбу.
Смутьянов отвязали от деревьев, погрузили на арбу и связали. Абдуррахим-бай сказал связанному по рукам и ногам Рустаму:
— Теперь ты понял, кто вор, — ты или я?
— Понял! — ответил Рустам. — Ты! Только разница в том, что ночной вор идет с ножом в руках, один на один, а ты среди бела дня, на глазах у всех, грабишь. А все равно ведь все видят и все понимают.
Стражи кинулись к Рустаму, принялись бить его по голове палками. Возница сел верхом на лошадь, и арба, покачиваясь на неровной дороге, двинулась к казию Шафриканского туменя.
14
В небе стояли серые облака, заслоняя и без того уже неяркое солнце.
Сибирские зимние ветры через безграничные оренбургские и казахские степи несли в открытые степи Туркестана морозы и такую стужу, что руки крестьян болели, как от ожогов. Студеные ветры песком и пылью забивали глаза и секли лица.
Ранним утром, едва рассвело, рабы Абдуррахима-бая, ничего еще не поев, работали на винограднике. Надо было окопать старый виноградник, несмотря на ветер и холод.
До полдня они били и копали мотыгами мерзлую землю, подрезали лозы и совсем обессилели.
— Когда так устанешь да изголодаешься, этот ветер — как соленая вода на рану! — пожаловался Риза и прилег на холмик нарытой земли, отложив мотыгу.
Ашур остановился, опершись на рукоятку мотыги.
— Я думал, когда хозяин уедет с караваном, нам будет полегче. А этот зверь Наби-Палван еще злее самого хозяина.
Хашим, подняв с земли мотыгу, присоединился к ним:
— Я слышал их разговор, когда прощались. Хозяин сказал Наби-Палвану: «Если мной ты не можешь стать, будь хоть моими глазами».
— Я тоже этот разговор слышал, — подтвердил Ашур. — Эти слова хозяин в прошлом году говорил приказчику. Но тот не был таким, как этот.
— Потому хозяин и прогнал его. А у этого и морда, как у палача.
— Наби-Палван заставляет и рабынь и хозяйских наложниц очищать хлопок. Если при бае после домашней работы они каждый вечер очищают пять или шесть корзин хлопка, то Наби-Палван заставляет их очищать по десять. Пока весь хлопок не перечистят, и нас не пускают спать.
— Что ж, не одни мы. Вон Некадам — ребенок, а несчастному мальчишке ни минуты отдыха нет: «Некадам, гони скот в поле; Некадам, пои скотину; Некадам, вычисти стойла; Некадам, подкинь скоту сена; Некадам, подмети двор; Некадам, собери хлопковую лузгу да отнеси ее к печам; Некадам, сходи за водой; Некадам, иди чистить хлопок!» О господи! А ведь ему семь лет всего! У него изо рта еще молоком пахнет.
Таги добавил:
— А ведь что сделает не так или не поспеет, его еще бьют!
— Вставайте! — сказал Ашур. — Если мы будем тут плакаться и не перекопаем половину этого сада и не вычистим виноградник, нам попадет от Наби-Палвана.
Нехотя рабы встали с места, взялись за мотыги и топоры.
— Вот еще с этими руками несчастье, — застонал Таги, — как только похолодает, так ноют мозоли, что невозможно держать мотыгу.
— А ты возьми секач да подрезай виноградник, а копать будем мы, — предложил Ашур.
С одной стороны неба облака ушли. Засияло солнце.
— Ого! — сказал Хашим. — Уже полдень. А Калмак-оим еще не прислала нам ничего поесть. Пусть хоть бы пустой воды, да тепленькой, все же согрелись бы немножко, веселей бы и работать стало.