Рабы
Шрифт:
Маддах, вместе со своими спутниками, вошел в один из караван-сараев. Я последовал за ним. Маддах подошел к одной худжре и постучался. Дверь открылась. Сначала маддах, а за ним и все остальные вошли в худжру. Досадуя, что так и не узнаю о судьбе четырех самоотверженных мусульман, подумал: «Конец!»
Но человек, открывший дверь и уже готовый снова закрыть ее, заметил меня.
— А, красивый джигит, может быть, вы хотите зайти покейфовать?
Охваченный желанием попасть в худжру, я не задумываясь ответил:
— Да.
—
Я вошел. Дверь с треском захлопнулась за мной. Я огляделся по сторонам. Против моих ожиданий, я попал не в тесную худжру, а очень большую, просторную комнату. В одном углу кипело два громадных самовара. На треножнике стоял котел с пловом. Комната полна была людей с увядшими бледными лицами, лежавшими в забытьи или сидевшими молча, уставясь в одну точку.
Маддах, вместе со своими дружками, прошел и сел в особом месте на ковер, поверх которого были постелены чистые курпачи. [125] Я выбрал себе место несколько поодаль от них на стоявшей в одном углу тахте.
125
Курпачи — род подстилки.
Хозяин худжры, расстелив перед маддахом скатерть, принес лепешки и сласти. Затем он принес и поставил перед ними шесть чашек кукнара.
Потом он подошел ко мне и спросил:
— Вы что закажете, красивый джигит?
— Чай, — сказал я.
— Кукнара не надо?
— Ладно, давайте, — из-за поста я не стал, конечно, пить чая. А что касается до кукнара, то никогда в жизни не употреблял его. Несмотря на все это, я заказал и то и другое, лишь бы не отличиться от остальных посетителей этой запретной чайной, досмотреть до конца, какова будет участь четырех мусульман, что принесли в жертву свои головы.
Я перелил несколько раз чай из чайника в пиалу и обратно, чтобы он лучше заварился, а затем уже налил в пиалу. Каждый, кто видел меня за этим занятием, мог подумать, что я сижу и пью чай. Передо мной стояла также и чашка с кукнаром.
Маддах, только что говоривший о святости месяца рамазана, и его помощник, подкреплявший все его слова восклицаниями, и те четыре человека, которые «отдали свои головы во славу священного месяца рамазана», опорожнив чашки с кукнаром, среди бела дня протянули руки к плову.
Съели все блюдо плова, скатерть убрали и открыли мешочек с деньгами. Отделили серебряные тенги от медных пулов, золотые же монеты маддах положил себе в карман еще во время представления.
Отсчитав монеты, маддах дал каждому из отдавших в жертву свои головы по десять тенег и сказал им, когда они уходили:
— Приходите завтра пораньше, но перемените свои чалмы и халаты, чтобы народ не узнал вас.
Я тоже уплатил совершенно зря одну тенгу и вышел следом за ними».
Как раз, когда рассказчик кончил
— Бегите! Идите! Отправляйтесь! Эй, храбрецы, выступайте вперед!
Народ, собравшийся на площади, сразу пришел в движение. Все, кто ехал верхом на лошадях, и ослах и шел пешком, все задвигались, смешались в кучу.
Впереди всех ехали казии и амлакдары двух туменей. За ними — начальники Шафриканского и Гиждуванского туменей. Миршабы, старшины и старосты, надрываясь, выстраивали людей.
Толпа, вырвавшись с площади на рынок, где продавали маш, свернула в сторону Кызыл-Тепе.
После двух часов пути передние ряды еще не достигли вод Мулиана.
Но толпа была похожа на снежную лавину, сползающую с горы, — чем дальше она ползла, тем больше редела. Она таяла. Люди, пользуясь каждым поворотом дороги, внезапно отставали, отходили в сторону, покидали непобедимые ряды бухарского эмирского воинства…
13
Первое сентября 1920 года.
По средам в Гиждуване бывал базар.
Обычно в этот день продавцы и покупатели съезжались со всех сторон от Вабкента до Нур-Аты, от Варданзе до Кызыл-Тепе, включая и всю степь.
Но в эту среду площадь пустовала.
Лишь около запертых купеческих лавок сидело несколько сторожей, да у полицейского участка гиждуванского Миршаба на рисовом рынке толкались стражники.
Двери арестантской выходили на север к реке Пирмаст. Комнату заполняли узники с цепями на шеях, руки и ноги их были закованы в колодки.
Узники обросли волосами, рваная одежда уже не могла прикрывать грязных тел.
На грязных телах и бледных лицах несчастных кишмя кишели вши, переползавшие от одного к другому.
Они были заперты, и казалось, о них позабыли. Дверь не открывалась даже днем, если не случалось чего-нибудь необычайного.
Но в ночь на второе сентября сердца узников дрогнули: за дверью раздались шаги. Не видя друг друга, узники прислушались к темноте.
— Палач? — вздрогнул один из пленников.
— О, если б бог послал палача! Могила спокойней, чем такая жизнь.
— Нет, — сказал другой, — я готов каждый день терпеть муку, любые мучения, но жить, обязательно жить, пока не увижу светлого дня! Если дождусь его — отдам за него жизнь. Ах, какой он будет светлый!
Узник, предпочитавший умереть, ответил с упреком:
— Пустые мечты! Сколько дней, дорогой хатырчинец, обнадеживали вы нас: «Это будет сегодня. Завтра дождемся». Ожидание хуже смерти. Довольно! Сыт по горло этой жизнью. Пора умереть.
Дверь распахнулась.
Палач?
Все замерли.
Но дверь снова закрылась.
— Кто это? Кто-то зашел! Кто тут? Может, вышел кто-то?
— Молчите. Сейчас узнаем. Тут что-то не так. Все настороженно вслушивались в темноту. Что-то заворочалось возле двери.