Рабыня Гора

Норман Джон

Чужак нагнулся к пробитому копьем щиту, и в то же мгновение на него, подняв копье, с ужасающим криком бросился бородач.

Я не успела ни двинуться, ни испугаться, а черноволосый уже стремительно откатился в сторону и тут же вскочил на ноги, приготовившись к бою. С моих губ слетел крик отчаяния — копье бородатого просвистело у самого шлема чужака. К пробитому щиту и застрявшему в нем копью тот возвращаться не стал. Казалось, впервые благодушие оставило его. Копье бородатого торчало в траве. Наконечник и основание древка глубоко вошли в дерн. Промахнувшись и лишившись копья, бородатый тут же вытащил из ножен меч и теперь, смертельно бледный, глядел на чужака. Но черноволосый не бросился на него. Он ждал, готовый к схватке. Наконец махнул клинком, показывая, что можно начинать.

С яростным криком, прикрывшись щитом,

держа меч наперевес, бородач кинулся вперед. Но чужак увернулся. Еще дважды бросался бородач в атаку, но каждый раз черноволосый оказывался вовсе не там, куда противник направлял удар. В четвертый раз он оказался за спиной бородатого, чуть слева. Под мышкой он держал меч. Бородач замер, белый как полотно. Короткое движение меча — и черноволосый отступил назад. С руки бородатого соскользнул щит. Держащие щит на руке ремни оказались перерезаны. Щит упал на ребро, покатился, замер — огромный, круглый — и опрокинулся внутренней вогнутой поверхностью вверх. По краям болтались перерезанные ремни.

Соперники встали лицом к лицу, и схватка возобновилась. Вот теперь-то я по-настоящему увидела, как искусен в бою черноволосый. До этого с первым соперником он дрался, казалось, на равных. Движения молниеносны, но выверены; удары точны и аккуратны, чувствуется, что к противнику он относился с уважением, но не давал ощутить полную силу своего клинка. И вот теперь пустил в ход все свое невероятное, поразительное искусство — клинок так и мелькал в его руках смертоносной стальной молнией. Объятый ужасом раненый, приподнявшись на локте, не верил своим глазам. Как же его не убили? Теперь, лежа на окровавленной траве, он понял — ему даровали жизнь. Чужак всего лишь снисходительно играл с побледневшим, спотыкающимся бородачом, который несколько минут назад готов был перерезать мне горло. Стоя на коленях, перепуганная, связанная, я ликовала: незнакомец на голову превосходил этих двоих. Четыре раза одолевал он противника, четыре раза приставлял клинок к его груди или горлу — и не убивал. Оттеснил бородача к его же валяющемуся в траве щиту, с криком толкнул назад, и тот, потеряв равновесие, упал навзничь прямо на щит и лежал теперь у ног чужака. Тот еще раз приставил к его горлу кинжал, потом презрительно отошел. Кое-как собравшись с силами, бородатый встал на ноги. Черноволосый снова приготовился к бою.

Бородач швырнул кинжал в сторону. Тот по рукоятку ушел в землю.

Не двигаясь с места, бородатый смотрел на победителя.

Незнакомец убрал свой кинжал в ножны. Бородач снял с плеча ремень вместе с висящим на нем оружием, бросил на землю и заковылял к своему приятелю. Снял ремень и с него. Пытаясь остановить кровотечение, тот зажимал рану промокшей насквозь туникой. Бородатый помог ему подняться на ноги, раненый оперся на его плечо, и вместе они побрели прочь.

Незнакомец смотрел им вслед, пока парочка не исчезла вдали.

Потом вытащил из щита копье, воткнул в дерн острием. Кажется, оружие цело. Пристроил на него щит.

И лишь потом повернулся ко мне.

Я стояла на коленях в центре очерченного острием копья круга. Обнаженная. Крепко связанная. В чужом, чуждом мне мире.

Он неторопливо приближался. Я испугалась. И вот он стоит передо мной.

Так страшно мне еще не было. Мы одни, абсолютно одни.

Он взглянул на меня. Я уткнулась головой в траву у его ног. Он не двигался. Беспомощная, испуганная, я ощущала его молчаливое присутствие. Ждала: заговорит, что-нибудь скажет. Должен же он понимать, как мне страшно! Ведь видит — я связана, беззащитна. Я ждала от него каких-то ласковых слов, дружелюбия, ободрения, внимания, чего-то, что уймет мои страхи. Но он не сказал ничего.

Я не смела поднять голову. Почему он молчит? Настоящий джентльмен давно бы уже сказал что-то утешительное, ободряющее, отвел бы глаза от моей наготы, поспешил бы помочь.

Он снял шлем. Положил на траву.

Рука его коснулась моих волос, не грубо, но небрежно и твердо — так треплют гриву лошади. Потом голову потянуло вверх и назад — и вот его правая рука у меня на колене, левой он держит меня за волосы, оттянув голову назад и пригибая к земле. Спина изогнута дугой. Больно. Испуганные глаза смотрят в небо. Теперь он принялся меня рассматривать. Что ж, я горжусь своей фигурой. Потом мужчина опрокинул меня на бок, выпрямил — видно, хотел рассмотреть во весь рост. Я лежала

на правом боку. Он обошел меня кругом. Пнул пальцы ног — чтобы вытянулась прямее. Присел рядом. Вот его рука коснулась шеи. Большим пальцем он потер ссадину от ошейника — отчаянно пытаясь оторвать от скалы цепь, я поранилась. Прикосновение причинило боль. Но ссадина неглубокая. Ощупал плечо, предплечье, пальцы. Пошевелил их. Твердо провел руками по всему телу, повторяя его изгибы. Положил одну руку мне на спину, другую — на бок, подержал, прислушиваясь к дыханию. Ощупал бедро, согнул ноги, проверяя, как меняют очертания икры. Нет, джентльмены так себя не ведут. Никогда в жизни мужчины так со мной не обращались, так не ощупывали. Я просто уверена: на Земле ни один мужчина не позволит себе вот так прикоснуться к женщине. Он осматривал меня, как животное. Даже, повернув мою голову, засунул пальцы в рот, широко раскрыл его, проверяя зубы. Зубы у меня отличные — ровные, белые, некрупные. Есть две пломбы. На них он особого внимания не обратил. Как я позже узнала, ему уже доводилось видеть земных женщин. Именно по этой мелочи их здесь опознают. У жителей планеты Гор зубы портятся редко, почему — точно не знаю. Отчасти, конечно, из-за простой здоровой пищи, содержащей меньше сахара; отчасти, я думаю, свою роль тут играет и уровень цивилизации, ведь здесь ни детей, ни подростков не мучают порожденные беспокойством и чувством вины стрессы. У молодых горианцев, как и у молодых землян, есть трудности полового созревания, но здешняя цивилизация проста, и взросление здесь вовсе не обязательно сопровождается подспудной подозрительностью, чувством тревоги и неуверенности.

Он по-хозяйски повернул меня на другой бок, и процедура осмотра повторилась.

Как он смеет обращаться со мной так нагло, так бесцеремонно? Что я ему — животное? Неодушевленный предмет?

Потом он положил меня на живот. Так я и лежала у его ног со связанными руками и ногами, вытянувшись в струнку, чувствуя левым боком, как колышутся от ветра травинки.

Некоторое время он разглядывал меня.

Интересно, кажусь ли я ему красивой? От него веяло невероятной, какой-то животной мужественностью, так непохожей на выхолощенную, убогую, столь превозносимую, трагически вымирающую сексуальность земных мужчин. Впервые в жизни я поняла, что значит на деле термин «самец». А еще — лежа перед ним, вдруг, к своему ужасу, смутно осознала, что такое самка. Наверно, думала я, я кажусь ему красивой. Связанная, беззащитная, беспомощно брошенная к его ногам. Как возбуждает, наверно, такого роскошного самца это зрелище: женщина, плененная, твоя, распростертая у ног, готовая утолить твое сладострастие, подарить наслаждение, исполнить любую прихоть, бессильная убежать, женщина, с которой можно делать все, что хочешь!

Он перевернул меня. Надо сопротивляться! Он же зверь! Теперь я сидела отвернувшись от него, пытаясь оттолкнуть, но он придерживал меня левой рукой. Мне его не пересилить. Он повернул меня к себе. Рассматривал мое тонкое лицо. Правой рукой держал под подбородком, так, что я не могла шевельнуть головой. А он, оказывается, смуглый. Лицо, на свой грубый лад, даже красивое. Очень темные глаза, черные, лохматые, длинные волосы.

Он что-то сказал. На лице я почувствовала его дыхание.

— Пожалуйста, пожалуйста, — дрожа и заикаясь, проговорила я, — я не знаю вашего языка. Пожалуйста, развяжите меня.

Он снова что-то сказал.

— Не понимаю, — повторяла я. — Пожалуйста, развяжите меня. Он встал, за руки поднял меня. Посмотрел мне в глаза. Моя

голова доходила ему до груди, мое тело оказалось чуть ли не вдвое тоньше его облаченного в алую тунику торса. Он крепко держал меня за руки. Со связанными ногами стоять сама я бы не смогла, упала бы, если бы он отпустил меня. Опять он что-то сказал — на этот раз прозвучал вопрос.

— Я не понимаю, — твердила я.

Вдруг он тряхнул меня. Казалось, голова сейчас оторвется от шеи. Он повторил вопрос.

— Я не понимаю, — прорыдала я. Он тряхнул меня еще раз, сердито, но не грубо. Потом отпустил. Не устояв на ногах, я упала перед ним на колени. Смотрела на него снизу вверх. В жизни не ощущала такой силы.

Он присел передо мной. Внимательно на меня посмотрел и снова заговорил. Глядя на него снизу вверх, я отчаянно затрясла головой.

— Я выучу любой язык, какой хотите, — со слезами выпалила я, — но пока я не умею говорить по-вашему.