Радио Судьбы
Шрифт:
«Ваню!» Эту мысль он постарался спрятать как можно глубже, даже не в голове, а где-то в шее, но все равно опасался, что мстительный голос рано или поздно ее найдет. Обнаружит и... разозлится еще сильнее. Когда он понял, что бессмысленно пытаться открыть дверь в дальнем углу бункера, голос приказал ему вернуться наверх, засесть в кустах рядом с будкой и ждать.
Николай послушно ждал, и голос щадил его. Голова болела, но не сильно. Не ТАК сильно, как полчаса назад. Голос... словно берег его, не хотел расходовать понапрасну.
Николай
Так и он. Сидел, тупо уставившись в одну точку, ожидая приказа, он не слышал биения сердца, не замечал, чтобы грудь вздымалась, наполняя легкие воздухом, ноги от долгого сидения в неудобной позе не затекали, руки... были чужие, как две деревяшки. Голос не хотел, чтобы он двигался, и он не двигался.
Сколько это продолжалось, Николай не знал. Внезапно он услышал: «Сейчас!», и вслед за этим раздался выстрел. Выстрел будто послужил сигналом: чему-то нехорошему и злому. Голова Николая снова стала чистой, как белый лист. А потом на него кто-то выплеснул пузырек черной туши.
Лист мгновенно пропитался черной краской, середина покоробилась, и уголки загнулись... Николай вскочил и бросился вперед, на шум выстрела.
Он даже и не думал, что эта реакция выглядит совершенно неестественной – по крайней мере, для него. В другое время, услышав выстрел, он бы поспешил убраться куда подальше, но сейчас... Этот звук не был для него пугающим – только ориентиром.
Он бросился в сторону карьера и, не добегая нескольких десятков метров до ворот, свернул налево, на крутой спуск, уходивший к Оке.
Он бежал во весь дух, пока не увидел Ваню и с ним – какого-то старика в выцветшей рубашке защитного цвета. Старик бодро шел впереди, а Ваня – следом за ним. Они шли прямо к берегу, и...
Николай понял, чего от него хотят. Он закричал: «Эй!», и странная парочка остановилась.
На мгновение он сбился с шага, как лошадь, у которой застрял в подкове здоровенный камень... «Но... Это же... Ваня? Он ведь – мой...»
Боль хлестнула, обожгла мозги – или то, что от них осталось. Ему казалось, что он вдыхает запах паленого, но не снаружи, напротив, эта вонь идет изнутри, из черепа, вырывается из ноздрей, как огненные фонтаны из головы Змея Горыныча, летит вместе с пеплом и сажей... с маленькими комками его поджаренного серого вещества.
Николай обхватил голову руками и застыл на месте. Затем его ноги помимо воли сделали три неуверенных спотыкающихся шага, и он снова помчался вперед.
– Чего это с ним, солдат? Отставить... ефрейтор, – тихо, в сторону сказал Ластычев.
Ваня не ответил. Он с опаской выглядывал из-за плеча комбата.
– Что это он за голову хватается?
– ОНО говорит с ним. ОНО приказывает...
– Слушай,
– ОНО... – Ваня и сам не знал, что такое оно. Он не знал ЕГО сущности и не знал нужного слова, которым следовало ее обозначить. Он немного подумал и добавил. – Радио.
– Ага. – Старик оказался понятливым. Ваня даже не ожидал, что он так легко согласится. – Значит, у твоего папки в голове работает радио? Правильно?
– Да...
– Ну что же, это бывает, – спокойно сказал комбат. – Один мой приятель по училищу тоже после контузии стал слышать радио в голове. И все бы ничего, конечно... Наверное, это даже удобно – не надо таскать с собой приемник, не надо тратиться на батарейки, настроился и сиди слушай. Оперу там какую... Или балет... Но моему приятелю это радио говорило такие вещи, что в конце концов он...
Николай был уже близко. Он увидел, что никто от него убегать не собирается, и перешел на шаг.
– Потом расскажу, – шепнул комбат и громко сказал: – Добрый день! Искупаться задумали?
Николай остановился, опешив. Точнее, опешил не он, а голос. Голос четко видел Ваню (скорее, его сияние), мог хозяйничать в голове у его отца, но он не замечал причины внезапного беспокойства Николая Рудницкого.
Он пытался нащупать своим радаром причину этого беспокойства и ничего не видел. Николай стоял рядом с ЦЕЛЬЮ, но не реагировал на нее, а отвлекался на пустоту...
– День добрый! – ответил Николай, чувствуя, что словно кто-то помогает ему листать книгу памяти с опаленными страницами, неизвестно каким чудом оставшуюся у него в голове.
Наконец нужная информация была найдена. «Борис... Кажется, Борис... Обходчик на переезде...»
Голос снова и снова пытался увидеть этого Бориса, но наталкивался на пустоту.
– Вода уже теплая, – говорил Ластычев. – Можете залезать смело, не боясь. Иван Купала уже прошел. Знаете, такой языческий праздник, когда папоротник цветет? Ну, в наших краях он цветет долго, чуть ли не две недели. Цветки такие крупные, фиолетовые, с ладонь величиной. Я нарвал целый букет и поставил на стол в своей избушке. Заходите как-нибудь, полюбуйтесь.
Голос тщетно пытался понять, что происходит. Он чувствовал реакцию Николая на что-то. На что-то, чего он видеть не мог. Почему?
Что это было? Могло ли оно помешать? Или помочь? Голос не понимал. Он решил, что правильнее будет немного ослабить контроль, предоставить Николаю самому разобраться в ситуации.
– Что вы несете? Какой папоротник? Какие цветы? Сынок, пошли домой. – «Задача» выскользнула из головы, как монета– из дырки в кармане. Николай снова стал нормальным, впрочем, голос не сомневался, что подчинить его своей воле будет так же просто, как нажать на педаль газа. – Что у тебя... с лицом?