Радогощь
Шрифт:
– А ты больше к ним не лезь, сунешься ещё раз во двор к Лихаю и даже мне тебя не спасти, – предостерегает Корней Иваныч.
– Хорошо, – киваю я.
Глава 14. Калинов мост
Утром встаю как обычно, завтракаю вместе с Серафимой Трофимовной. Она мне наказывает больше по чужим дворам не ходить, не то снова я во что-нибудь вляпаюсь. Да я и сама боюсь, больше не в жизнь ни в один двор одна не зайду.
– И никуда не суй свой любопытный нос, а то без него останешься, как Варвара наша, – говорит она.
– А что с ней? – удивляюсь я.
– Да ничего, –
От её слов чуть горячий чай на себя не проливаю, мне смешно, хочется захохотать во всё горло, смотрю на Серафиму Трофимовну, а она по ходу не шутит.
– Серьезно? – уточняю я.
– Конечно, – кивает она, отхлебывает чай и прикусывает куском сахара. – А нечего совать его куда не следует.
– На каком базаре? – тут же спохватываюсь я.
– Да пока ты неделю лежала, обоз приходил, базар тут был, – нехотя признается Серафима Трофимовна.
– Вы же говорили мне, что не было его ещё, – вспыхиваю я.
– Ну тогда не было, а потом ты снова заснула, как снегу намело, ну я не стала тебя будить, – отмахивается старушка.
– Что?
От мысли, что я ещё неделю проспала и пропустила обоз, мне становится дурно.
– Да не переживай ты так, другой придет, – равнодушно заявляет она.
– Когда? Вы же говорили, что раз в полгода приходит, – возмущаюсь я.
– Ну как наметет снова снегу, так и придет, – отвечает она. – Всё равно ты бы не смогла уехать, холода жуткие стояли, мороз так и трещал. Замерзла бы ты в своей худой одежонке.
Злюсь на неё. По ходу она специально меня усыпила, чтобы я пропустила обоз и не уехала никуда. В следующий раз мне нужно быть настороже и не поддаваться ей. И ещё её намек на то, что не даст она мне в дорогу теплую одежду покоробил меня. Молча встаю и иду в коридор одеваться.
Сегодня намного теплее, чем вчера, удивительно, как быстро здесь меняется погода. Надеваю свою ветровку и кроссовки и прусь на работу. На почте Пелагеюшка выдает мне полную сумку, напичканную толстыми журналами и пухлыми конвертами, и как-то подозрительно на меня смотрит своим большим немигающим глазом, словно знает, что я скрыла и тайно прочитала одно письмо. Ничего ей не говорю, беру почту и тащусь на выход. Уже на крылечке вытаскиваю из кармана то письмо и сую в сумку. Топаю по адресам.
На всех улицах тепло, а на Нечистой опять холодно, и даже снег до сих пор лежит, ветрище задувает и небо тучами плотно затянуто. Подхожу к первым воротам, как раз к дому этой самой Марфушеньки, достаю письма. Одно вчерашнее, а второе новое сегодняшнее. Вздыхаю, а вдруг догадаются, что я это письмо вчера вскрывала? Ну если что скажу, что в сумке затерялось, не заметила его.
Только хочу в ящик положить, как слышу шипение за воротами, да такое, что мороз по коже. Сую в прорезь, да сразу два письма, а щель узкая, оба конверта вместе не пролазят, застревают. Шипение раздается громче, к тому же прибавляется стук от копыт, будто кто топчется с той стороны, царапает рогами ворота, дышит шумно и со свистом. Калитка со скрипом отворяется, и я в страхе отскакиваю, так и оставляя в прорези торчать конверты. Дверка распахивается, заглядываю за калитку, но там никого нет, только нетронутый почерневший снег. Осторожно делаю пару шажочков по направлению к воротам, и дверка вдруг резко захлопывается. Смотрю на почтовый ящик – пусто, писем нет. Судорожно сглатываю и иду к следующему дому.
Там меня уже ждут. Высокая худая женщина в черной накидке до самых пят. Она неподвижно стоит на крыльце, отвернувшись от меня, закрыв голову капюшоном и терпеливо
Но сегодня, едва завидев меня она вдруг спускается с крыльца почти не касаясь ступеней, будто бы парит в воздухе, и я наконец вижу её лицо. Очень бледное, радужка глаз светлая, совсем чуточку темнее белков, длинные белые ресницы, прямой нос, губы маленькие тонкие. От удивления замираю на месте с письмами в руках. Она подходит ко мне, протягивает руку, из-под черного рукава появляются длинные и настолько белые пальцы, что мне сначала кажется, будто она в перчатке, берет из моей ладони конверты, прижимает их к своей груди, и отвернувшись от меня также молча поднимается обратно по ступеням, не оставляя при этом следов на заснеженном крыльце.
Срываюсь с места и бегу от этого места. Хочется всё бросить, но я понимаю, что должна разнести всю почту до конца. К счастью, все последующие дома как обычно пусты, никто и ничто больше не нарушает привычное безмолвие.
С замиранием сердца дохожу до ворот дома Лихая, осторожно заглядываю через изгородь и вижу Кирилла. Он сидит на сырой земле, обнимая колени, хмуро глядит на меня, к его ноге по-прежнему привязана цепь. Хочу поговорить с ним.
– Кирилл, подойди сюда, – зову я.
– Нет, – он мотает головой.
– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – уговариваю его.
– Тебе лучше уйти, – бормочет он.
– Возьми тогда письма для Лихая, а то у вас почтовый ящик оторван, не на грязную же землю мне их бросать, – вру я.
Он поднимается, идет ко мне, цепь волочится за ним, натягивается, не дает ему близко ко мне подойти. И я за калитку больше не сунусь. Тяну руку за изгородь и отдаю ему письма. Он тотчас хочет отойти от меня, но я хватаю его рукав ватника.
– Корней Иваныч, староста этого поселка, сказал, что ты можешь освободиться, если найдешь в себе свет, – тихо произношу я, заглядывая ему в глаза. – Я всё знаю, что случилось с Аней, но ты должен найти в себе силы отогнать вокруг себя тьму, чтобы отделаться от цепи Лихая.
Кирилл ещё больше мрачнеет, судорожно сглатывает, кивает.
– Я верю, что ты сможешь, – убеждаю его. – А я постараюсь вырваться отсюда, добраться до дома и всё рассказать, вернуться с подмогой. Только и ты сам не сиди без дела, старайся выйти на свет.
Вдруг хлопает входная дверь и на крылечке появляется Лихай.
– Так-так, кто к нам опять пожаловал, – хмыкает он. – А ну-ка схвати её.
Я тотчас отдергиваю руку и отпрыгиваю от изгороди, успеваю, пока Кирилл перекладывает из ладони в ладонь письма и медленно протягивает ко мне пальцы. Надеюсь, что он не смог меня поймать нарочно. Он дергается к забору, но цепь снова ему не дает. Отбегаю подальше, скрываюсь за соседними постройками, никто не гонится за мной, перевожу дух.
Всё, что могла, я сделала, передала ему слова Корнея Иваныча, теперь за ним только дело, что Кирилл выберет: предаваться горестям, ещё больше загонять себя во тьму или бороться.
Прихожу в себя и отправляюсь дальше по адресам, разношу последние письма и возвращаюсь обратно на почту, отдаю пустую сумку Пелагеюшке.
– Тебе посылка, – говорит она и выставляет на прилавок небольшой сверток.
Судорожно сглатываю, оглядываю посылку, вижу штемпель из моего родного города и у меня начинают дрожать руки. Ни слова не говоря хватаю сверток и несусь вон из почты. Вбегаю во двор и от неожиданности замираю – все сараи будто по волшебству собраны обратно, досочка к досочке. Всё прибрано и аккуратно разложено.