Радуга
Шрифт:
— А у меня для вас ничего нет.
Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.
— Вчера вы сделали мне самый лучший в мире подарок — оказались живой и здесь.
— Ну, это не считается, — заспорила Мередит.
Квинн посмотрел на ее озабоченное и расстроенное лицо.
— Тогда я предлагаю вот что. Вы нарисуете “Лаки Леди”. Ее глаза просияли.
— Решено, — согласилась она.
Квинн ласкал ее взглядом, видел открытую улыбку, которой он не видел раньше, лицо, полное жизни, глаза, в которых мерцали золотистые огоньки. И он
— Я хочу остаться здесь на несколько дней.
Он и не думал, что ее лицо может просиять еще больше, но случилось именно так, и Квинн не стал прислушиваться к внутреннему голосу, твердившему ему об осторожности. С Мередит он чувствовал себя удивительно хорошо и свободно.
— А Кэм? — теперь она легко произнесла это имя. Ведь он был другом Квинна, ее другом. Уголок рта Квинна разогнулся.
— Думаю, он мог бы отправиться в Каир.
— А это не опасно?
— Нет, опасно, если его узнают, но он мастер пробираться повсюду незаметно.
— Тогда у меня будет и для него подарок, — радостно сказала Мередит. — Документ, дающий Дафне свободу. У Леви есть адвокат, который завтра может оформить все бумаги.
Квинн сжал руку Мередит. Это был лучший подарок для Кэма и Дафны. От своего друга он знал, как Дафна не хотела и боялась возвращения в Бриарвуд. Ей требовалось немало мужества, чтобы оставаться в Иллинойсе. Ему хотелось наклониться и поцеловать Мередит, но в комнате они были не одни — за ними наблюдали несколько пар откровенно любопытных глаз.
Чувства Квинна отразились на его лице, и Мередит было этого достаточно. Но почувствовав, как радость наполняет ее, она сказала себе, что надо помнить об осторожности.
Квинн заметил, как тень пробежала по лицу Мередит, и догадался отчего. И с удивлением открыл для себя, что скорее радуется этому, чем огорчается. В их жизни осторожность была необходимым и весьма уважаемым качеством. А в забавной комбинации невинности, подозрительности и таланта, которые требовались для того, чтобы обманывать окружающих, было что-то, что очаровывало и возбуждало Квинна.
Отчасти он ощущал себя тем молодым человеком, которым был до того, как потерял в Англии свою невинность. Впервые за годы, прошедшие после его ареста, он почувствовал, что живет и надеется. Он усмехнулся, осознав, что занимается ухаживанием.
Он пытался действовать постепенно. Она ничего не знала о нем, о годах, которые он провел в Австралии. Что бы она сказала, если бы узнала, что он — беглый каторжник, что он, как пес, сидел на цепи и подвергался страшнейшим унижениям? Что он в ответе за смерть своего лучшего друга?
Прошлой ночью он снова и снова твердил себе об этом… и продолжал твердить утром, когда, постучав в дверь Леви, убедил того открыть лавку, чтобы выбрать подарок. Он повторил себе это, глядя во встревоженные глаза Леви и рассказывая ему кое-что из их разговора с Мередит в карете. Он твердил себе об этом, когда, спешно одевшись, спешил к Мерриуэзерам в час, несомненно
Он напомнил себе, что всегда приносил несчастье всем, кого любил, что дал себе клятву никого больше не любить. Ему надо запереть на засовы свое сердце и не пускать туда любовь к Мередит, надо доказать ей, что любить его — неблагоразумно и небезопасно.
И все же его сердце наполнялось радостью всякий раз, когда он думал о ней, вспоминая ее дразнящую улыбку, смутную грусть в ее глазах, о том, как бережно она держала его руку, словно та была покрыта золотом, а не мозолями. Как она касалась его — словно он был особенным, словно она боготворила его. Прошло много времени с тех пор, когда он ощущал себя особенным. А ему нравилось это чувство. Очень нравилось. И, черт возьми, он не мог с ним бороться. Больше не мог.
Квинн взглянул на медальон в руке Мередит.
— Разрешите, я надену его вам? — спросил он.
От ее улыбки, немного дерзкой, немного неуверенной, его сердце сжалось, а руки задрожали, когда он, застегивая тоненькую цепочку вокруг ее шеи, откинул ее золотистые волосы на одно плечо. Его пальцы задержались на ее шее немного дольше, чем это было необходимо, и, наверное, долго оставались бы там, если бы Салли не подошла полюбоваться на медальон.
Он сделал шаг назад. Глядя на ее золотисто-каштановые волосы, которые легли мягкими локонами вокруг ее лица и на спину, он вспомнил ощущение, которое он испытал, держа ее волосы в ладони в тот день, когда они занимались любовью, и все его тело напряглось от нахлынувшего желания. Он вздохнул с облегчением, когда их пригласили за стол, и Мередит села напротив него. Он едва замечал полные любопытства взгляды, которые бросали на них сотрапезники, пока они с Мередит вели разговор без слов, не отрывая взглядов друг от друга.
После обеда Салли спросила, не составит ли Квинн ей компанию — она хотела исполнить рождественские песни. С тех пор, когда он пел в последний раз, прошло много времени, долгие годы, поэтому он стал отказываться. Квинн и сам не понимал почему. Может быть потому, что музыка напоминала прежнюю счастливую жизнь, его семью, а эти воспоминания были вытеснены годами страданий. В семье они часто пели, у всех были хорошие голоса, но когда, вернувшись домой, он узнал, что его отец и брат умерли, он стал избегать песен, избегать напоминаний о беззаботных временах.
— Ну пожалуйста, — попросила Мередит, заметив, что он колеблется.
Он кивнул и подошел к роялю. Салли села, разложила ноты и жестом приказала ему сесть рядом. Салли была прекрасным музыкантом, и вот первые ноты старинной песни “Я видел три корабля” поплыли по комнате. Она начала петь, и к ее мягкому чистому голосу скоро присоединился чудесный баритон Квинна. Прорепетировав, они пропели песню каноном, соединяя голоса в припеве, и когда песня кончилась, звук их голосов еще таял в воздухе.