Радуга
Шрифт:
– Ваши парные категории несколько странноваты, батюшка!
– Простите меня, грешного. Я до пострига получил хорошее экономическое образование.
Василий Васильевич вдруг ощутил себя десятилетним мальчиком. Волшебный мир, блистающий дивными цветами, лежал перед ним за толстым стеклом. И его нельзя было ни взять себе, ни даже коснуться.
Он увидел, как подергиваются дымкой и тают фешенебельные виллы по берегам чистых озер и морей, лопаются и втягиваются назад в небытие рваные нити нефте- и газопроводов; в последний раз отразив солнце стеклянными гранями, рассыпаются
– Я вам не верю, - сказал он негромко.
Отец Виссарион с сожалением развел руками:
– Воля ваша. Однако, все сказанное нами, - правда.
– Не понимаю смысла игры, которую вы ведете со мною, господа. Скажу откровенно: я огорчен и разочарован. Это очень непривычно для меня. А привык я, господа, добиваться поставленной цели. Чего бы это ни стоило. Прежде всего я намерен получить действительно достоверную информацию. И я ее получу!
Какое-то непонятное выражение появилось в глазах Ганецкого:
– Теперь кто-то из нас должен спросить: «А каким же образом?» Я уже спросил. Продолжайте, Василий Васильевич. И позвольте выразить вам свое разочарование и сочувствие.
Василий Васильевич напрягся в своем кресле, хлопнул в ладоши и бросил быстрый взгляд на полковника. С самого начала встречи тот сидел, скрестив руки на груди и опустив глаза.
Полковник вздохнул и нехотя разлепил губы:
– Зря, Василий Васильевич.
Створки широкой двери распахнулись и в зал неспешно вошла группа крепких парней в серых костюмах.
Хозяин тяжело высвободился из своего кресла:
– Надеюсь, что следующий раунд наших переговоров будет более конструктивным, господа. А теперь прошу меня простить – дела!
Он поклонился и сделал знак рукой:
– Этих – вниз. Разместить по одному. И Доктора сюда с его чемоданчиком.
Парни подскочили к поднявшимся гостям и попытались схватить их. Это было похоже на пантомиму или бесконтактный массаж. Многочисленные руки хаотично и бестолково скользили на некотором расстоянии от тел, словно желая ощупать, огладить, но никак не решаясь прикоснуться.
Василий Васильевич оторопело замер. Полковник вышел из своей медитации и следил за происходящим во все глаза. Ганецкий стоял подбоченясь и наблюдал, как его с обеих сторон обхаживают, отчаянно размахивая руками, два настойчивых молодца. Вокруг могучей фигуры Ивана Ильича кружил ритуальный хоровод. Казалось, это дикари воздают почести своему идолу и вот-вот повергнутся ниц перед ним. Отец Виссарион сокрушенно качал головой, когда крепыш, который с разбегу пытался повалить его ударом плеча, останавливался в полете и обрушивался на пол.
– Отставить! – заорал полковник и вполголоса добавил: - Идиоты…
Гвардейцы Василия Васильевича прекратили бесплодные попытки и сбились в злую сопящую стайку. Полковник плюнул и молча направился к выходу.
Отец Виссарион переглянулся со своими спутниками и те кивнули. За их спинами вспыхнула радуга. Хозяин и его свита замерли.
Ганецкий поднял руку:
– И, тем не менее, уважаемый
Уважаемый Василий Васильевич, овладевая собой, молча кивнул. Глаза его смотрели за спины гостей. В радужном вырезе был виден склон горы, по которому к петляющей реке спускались сады в яблоневом и вишневом цвету. На маленьком речном затоне весело плескались дети, а луг с достоинством пересекала череда пятнистых коров.
– Вот он, наш мир, прямо перед вами. Любой может попробовать войти в него.
С этими словами Ганецкий поклонился и шагнул под радугу. Отец Виссарион и могучий Иван Ильич последовали за ним.
Василий Васильевич приблизился к радуге, остановился и протянул вперед руку. Он знал, что почувствует преграду и почему-то нисколько не удивился этому. Его «архаровцы» робко попытались повторить опыт хозяина. Незримая броня надежно защищала мир радуги. Они молча стояли и смотрели, как три фигуры не оглядываясь бредут по зеленому лугу. А потом залитый летним солнцем мир погас и перед их глазами вновь оказалась глухая стена в позолоченной лепнине.
8
Петрович отставил в сторону рубанок, стряхнул с себя завитки золотистой стружки и прислушался. Сидящий на одном из новеньких стульев черный пушистый кот перестал вылизывать себя и выжидательно уставился на хозяина. Под покровом огромной липы мерно гудели пчелы, а из-за угла хатки доносились певучие призывы хозяйки, кормящей кур. Петрович вышел из-под навеса мастерской на маленький дворик, с которого открывался вид на реку в зарослях верболоза, луга и поросшие лесом холмы. Он прикрыл глаза козырьком ладони и осмотрелся.
– Шо там таке, Андрию? Спивае, га? – спросила подошедшая сзади жена.
– Не пойму я – наче не спивае, а тильки голос пробуе. Та ще й не одна и не дви, вроде. Як ото цилый хор, когда готовится перед концертом, понимаешь. Николы й не чув такого – а ты шо скажешь, Галю?
Галина Николаевна переложила в другую руку решето, из которого кормила кур, и пожала плечами:
– Шо я тоби можу сказаты, Петровичу, когда сама глуха на это дело! Може, ты ще послухай трохи, а там и до Перепелихи чи до Гната сходы посоветоватысь – га?
Сергей сидел в саду под вишней, держа на коленях фанерный планшет с прикрепленным листом ватмана. Он щурился от дыма забытой во рту сигареты и уверенными движениями карандаша наносил на бумагу общие контуры будущего храма. Временами он останавливался, уставясь на сплетение стремительных и округлых линий и мерно покачиваясь. Потом карандаш занимал место во рту, по соседству с сигаретой, и по бумаге сердито порхала резинка. Затем все повторялось опять.
В беседке поодаль Ольга занималась с младшей группой детского хора. Последние звуки песни затихли, и Сергей поневоле прислушался. Высокий голос Ольги дал настройку на другую тональность, и дети запели о том, что «маленькой елочке холодно зимой». Сергей улыбнулся и выронил изо рта и карандаш, и сигарету. Спохватившись, он вскочил и стал стряхивать пепел с груди и колен.