Раковый корпус
Шрифт:
– Ну хорошо, хорошо, будем мухлевать. Значит, Мите сказать – сегодня, выписать – завтра, а в справке написать – послезавтра? Какой вы сложный человек.
Но глаза её не ломило от сложности, они смеялись.
– Я ли сложный, Вера Корнильевна! Система сложная! Мне и справок-то нужно не как всем людям по одной, а – две.
– Зачем?
– Одну комендатура заберёт в оправдание поездки, а вторая – мне.
(Комендатуре-то он, может, ещё и не отдаст, будет кричать, что одна, но – запас надо иметь? Зря он муку принимал
– И ещё третья – для вокзала. – На листике она записала несколько слов. – Так вот мой адрес. Объяснить, как пройти?
– Найду-у, Вера Корнильевна!
(Нет, серьёзно она думала?.. Она приглашала его по-настоящему?..)
– И… – ещё несколько уже готовых продолговатых листиков она приложила к адресу. – Вот те рецепты, о которых говорила Людмила Афанасьевна. Несколько одинаковых, чтоб рассредоточить дозу.
Те рецепты. Те!
Она сказала как о незначащем. Так, маленькое добавление к адресу. Она умудрилась, два месяца его леча, ни разу об этом не поговорить.
Вот это и был, наверно, такт.
Она уже встала. Она уже к двери шла.
Служба ждала её. Лёва ждал…
И вдруг в рассеянных веерах света, забившего всю комнату, он увидел её, беленькую, лёгонькую, переуженную в поясе, как первый раз только сейчас, – такую понимающую, дружественную и – необходимую! Как первый раз только сейчас!
И ему весело стало, и откровенно очень. Он спросил:
– Вера Корнильевна! А за что вы на меня так долго сердились?
Из светового охвата она смотрела с улыбкой, почему-то мудрой:
– А разве вы ни в чём не были виноваты?
– Нет.
– Ни в чём?
– Ни в чём!
– Вспомните хорошо.
– Не могу вспомнить. Ну, хоть намекните!
– Надо идти…
Ключ у неё был в руке. Надо было дверь запирать. И уходить.
А так было с ней хорошо! – хоть сутки стой.
Она уходила по коридору, маленькая, а он стоял и смотрел вслед.
И сразу опять пошёл гулять. Весна разгоралась – надышаться нельзя. Два часа безтолково ходил, набирал, набирал воздуха, тепла. Уже жалко ему было покидать и этот сквер, где он был пленником. Жалко было, что не при нём расцветут японские акации, не при нём распустятся первые поздние листья дуба.
Что-то и тошноты он сегодня не испытывал, и не испытывал слабости. Ему вполне бы с охоткой покопать сейчас земличку. Чего-то хотелось, чего-то хотелось – он сам не знал. Он заметил, что большой палец сам прокатывается по указательному, прося папиросу. Ну нет, хоть во сне снись – бросил, всё!
Находившись, он пошёл к Мите. Мита – молодец: сумка Олега уже была получена и спрятана в ванной, а ключ от ванной будет у старой нянечки, которая заступит дежурить с вечера. А к концу рабочего дня надо пойти в амбулаторию, получить все справки.
Его выписка
Не последний раз, но из последних он поднялся по лестнице.
И наверху встретил Зою.
– Ну, как делишки, Олег? – спросила Зоя непринуждённо.
Она удивительно неподдельно, совсем в простоте, усвоила этот простой тон. Как будто не было между ними никогда ничего: ни ласковых прозвищ, ни танца из «Бродяги», ни кислородного баллона.
И, пожалуй, она была права. А что ж – всё время напоминать? помнить? дуться?
С какого-то её вечернего дежурства он не пошёл около неё околачиваться, а лёг спать. С какого-то вечера она как ни в чём не бывало пришла к нему со шприцем, он отвернулся и дал ей колоть. И то, что нарастало между ними, такое тугое, напряжённое, как кислородная подушка, которую они несли когда-то между собой, – вдруг стало тихо опадать. И превратилось в ничто. И осталось – дружеское приветствие:
– Ну, как делишки, Олег?
Он оперся о стол ровными длинными руками, свесил чёрную лохму:
– Лейкоцитов две тысячи восемьсот. Рентгена второй день не дают. Завтра выписываюсь.
– Уже завтра? – порхнула она золотенькими ресницами. – Ну, счастливо! Поздравляю!
– Да есть ли с чем?..
– Вы неблагодарный! – покачала Зоя головой. – Ну-ка вспомните хорошо ваш первый день здесь, на площадке! Вы – думали жить больше недели?
Тоже правда.
Да нет, она славная девчёнка, Зойка: весёлая, работящая, искренняя, что думает – то и говорит. Если выкинуть эту неловкость между ними, будто они друг друга обманули, если начать с чистого места, – что мешает им быть друзьями?
– Вот так, – улыбнулся он.
– Вот так, – улыбнулась она.
О мулине больше не напоминала.
Вот и всё. Четыре раза в неделю она будет тут дежурить. Зубрить учебники. Редко вышивать. А там, в городе, – с кем-то стоять в тени после танцев.
Нельзя же сердиться на неё за то, что ей двадцать три года и она здорова до последней клеточки и кровинки.
– Счастливо! – сказал он без всякой обиды.
И уже пошёл. Вдруг с той же лёгкостью и простотой она окликнула:
– Алё, Олег!
Он обернулся.
– Вам, может, переночевать будет негде? Запишите мой адрес.
(Как? И она?)
Олег смотрел недоумённо. Понять это – было выше его разумения.
– Очень удобно, около самой трамвайной остановки. Мы с бабушкой вдвоём, но и комнатушки две.
– Спасибо большое, – растерянно принял он клочок бумажки. – Ну, вряд ли… Ну, как придётся…
– Ну, вдруг? – улыбалась она.
В общем, в тайге б он легче разобрался, чем среди женщин.
Ступил он ещё два шага и увидел Сибгатова, тоскливо лежащего на спине на твёрдом щите в своём затхлом углу вестибюля. Даже в сегодняшний буйно-солнечный день сюда попадали только десятые отражения.