РАМ-РАМ
Шрифт:
Я посмотрел на часы: половина пятого. Моя работа в Индии была закончена и, как пейзаж за задним стеклом автомобиля, уплывала в прошлое, уже была прошлым.
Так, в тот момент помимо меня в моей голове и принялось решение. Само по себе.
4
Между Дели и Нью-Йорком 7 тысяч 304 мили — 11 тысяч 755 километров. Я вылетел из аэропорта Индиры Ганди без малого в семь вечера. Почти через девять часов я сяду во Франкфурте-на-Майне, но там по местному времени будет всего 23.10. У меня будет три часа до рейса в Нью-Йорк, но это только-только. Мне же нужно будет, во-первых, перебраться из одного тер-минала в другой. А во-вторых, передать
Я произвел все эти несложные расчеты после ужина, сидя в кресле первого класса «аэробуса» Люфтганзы с бокалом «Шато-Фижак» 2003 года. Учитывая стоимость билета, на вине немцы экономили — или плохо в нем разбирались. Ну, ладно, я придираюсь!
Почему я поспешил улететь из Индии? Мне же нужен был — как это теперь говорят — отходняк. Могли бы поужинать с Лешкой и Машей, а дальше у меня вообще был замечательный выбор. Может, я от него и бежал — чтобы не выбирать?
Да нет! Я люблю так играть мыслями сам с собой, но на самом деле я знал. Я бежал не от, а к.
Я натянул на себя плед под самое горло, вытянул ноги на специальной выдвижной подставке для нижних конечностей — в чем-то первый класс себя оправдывает — и закрыл глаза. Хотя спать мне не хотелось.
Человек не помнит своего рождения. Я помнил. Я вернулся к жизни в двадцать семь лет, и второй раз родили меня две женщины — Пэгги и Джессика.
После того кризисного Дня Благодарения в Хайаннис-Порте я стал заново открывать мир. Один момент я хорошо помню. Я шел в сторону Челси по 8-й Авеню. Под ней проходит линия метро, поэтому там, у края тротуара, вмонтированы вентиляционные решетки. Я раньше их никогда не замечал, а в то декабрьское утро вдруг обнаружил их существование. День был холодным, а над ними, вдруг почувствовал я, было тепло. И еще: дымок от жаровни продавца каштанов, мимо которого я только что прошел, перебил поднимающийся от решеток запах сырой котельной. Самые животные из наших органов чувств во мне уже проснулись.
Ко мне вернулись и вкусовые ощущения. Я с удивлением обнаружил, что от американской еды — всех этих бургеров, пончиков, хот-догов — меня, на самом деле, тошнит. Китайские блюда, которые я покупал практически каждый день, потому что ресторанчик с продажей навынос был в соседнем доме, оказались неожиданно острыми и вкусными. Попкорн — я им питался, когда не было желания выйти из дома, — как выяснилось, был безвкусным, как вата.
Еще мне захотелось звуков. Слушать кубинскую музыку, с которой у меня были связаны Рита с детьми и Сакс, я пока еще был не готов. Но теперь я купил кассетный магнитофон Philips и коробками брал у Эда кассеты с рок-музыкой шестидесятых. Он ее обожал, а мне она напоминала московские семидесятые, когда мы открыли для себя этот не запрещенный, но малодоступный пласт культуры того времени, в которое мы жили.
Я обнаружил также, что экскурсии с Эдом по Манхэттену не оставили в моей памяти ничего. Однако глаза теперь требовали пищи, и я стал — то с Эдом, то один — охотно гулять по старым местам, открывая то, что, оказывается, все время было вокруг меня.
И, самое главное, люди перестали быть персонажами из кинофильмов. С ними можно было пошутить,
Так я впервые увидел и Джессику, когда она через неделю приехала в Нью-Йорк. Я уже не отказывался, когда Эд предложил мне поужинать вместе у него дома. Помню, как у меня в памяти застревает масса бесполезных вещей, он собирался приготовить спагетти маринара, и я принес плетеную бутыль кьянти. Принес напрасно: Джессика, как и Эд, в рот не брала спиртного.
Но при встрече Джессика вдруг по-дружески обняла меня и расцеловала в щеки — на автовокзале в Хайаннисе мы еще прощались за руку. Я сразу понял, что Пэгги рассказала ей про меня. Я не возражал.
Мы ужинали, о чем-то болтали, из колонок тихонько доносилась труба Майлза Дэвиса, а глаза мои, как намагниченные, то и дело поворачивали голову к Джессике. Ей было восемнадцать, у нее были глубокие, искрящиеся синие глаза, рыжие курчавые волосы и усыпанный веснушками, чуть вздернутый нос. Она была живая без тени кокетства, умная без налета ученой зауми, сложная внутри и простая в общении. Она — теперь я это увидел — была лучше всех. Но Джессика была девушкой моего лучшего и единственного здесь друга. Она была табу.
Потом мы с Эдом пошли провожать ее на Пенсильванский вокзал — Джессика возвращалась в Бостон. Конечно, после ужина, внизу у дома Эда я хотел оставить их наедине, но Джессика поймала мою руку и потянула меня в свою сторону. Эд — добрая душа! — горячо принялся уговаривать меня пойти с ними. Бедный Эд!
На перроне Джессика поцеловала Эда в губы, меня — в щеки и запрыгнула в вагон. Войдя в купе, она открыла окно и высунулась к нам. Она сияла: глаза ее блестели, она то и дело отбрасывала назад от шеи свою рыжую шевелюру, смеялась, что-то говорила, опять смеялась. В ней не было и тени грусти по поводу расставания с любимым. Перед ней была долгая и яркая жизнь, и она это знала. Мне вдруг впервые с той январской пятницы в Сан-Франциско тоже захотелось жить. Пэгги вернула мне ощущение, что я живу. Теперь Джессика заставила меня почувствовать, как я хочу жить! Но она была табу.
Потом, перед самым Рождеством Джессика снова приехала в Нью-Йорк — экспромтом, не предупредив Эда. Нет, не так! Сначала был сон.
Я вас уже замучил своими снами и доктором Юнгом! Я не бабка с сонником и не домохозяйка, которая ходит к цыганке погадать по картам. Но для меня особый, вещий сон имеет такую же несомненную, непосредственно влияющую на мою жизнь силу, как повестка в суд или результаты биопсии. Однако помимо неоспоримой теории моего любимого Карла Густава, уже по своему собственному опыту, я знаю, что это еще и мостик между этим миром и миром по ту сторону смерти. Так, ко мне несколько раз приходил отец, чтобы сообщить мне вещи, которые без него я не мог бы знать. Но это отдельный разговор!
Тот сон был такой. Мы крутились в нашей московской квартире на Маросейке: Рита с детьми, отец, еще какие-то бабушки и дедушки, которых я никогда не видел. Моей первой реакцией во сне было огромное, неизмеримое, вселенское облегчение: «О, Господи! Я-то ведь думал, что они все умерли! Нет, вот они, живы!» А дальше все было очень бытовое. Бабушки и дедушки что-то готовили на кухне. Кончита с Карлито, лежа на животе, плечо к плечу, раскрашивали карандашами одну и ту же картинку — они все делали вместе. А мы с отцом и Ритой собирали мой чемодан: такой клетчатый, венгерский, который участвовал во всех наших переездах. Я уезжал в Америку.