РАМ-РАМ
Шрифт:
Но в моем тогдашнем состоянии малейшее умственное усилие было пыткой. Этo я потом всерьез задумался на этот счет.
Тогда, в самолете, мы говорили про израильскую армию. В Штатах, где нет всеобщей воинской повинности, нет и такого вопроса. В России, где такая повинность есть, от армии норовят откосить, кроме тех, кто хочет в армии служить, но те стремятся сразу поступить в офицерское училище. В Израиле служить обязаны все, даже девушки, но большинство стремится это сделать.
Мы, наконец, нащупали общий язык для всех четырех. Да, английский, спасибо за подсказку! Ребята владели им довольно
— Если я потом захочу выйти замуж, и семья жениха узнает, что я не служила в армии, они решат, что я больная, — со смешной серьезной гримаской поделилась со мной Деби. Она пила наравне с нами.
— Я бы взял тебя, какая есть, — заверил ее я.
Это алкогольные пары во мне говорили. У нас так всегда с Кудиновым: я потом пару дней не могу остановиться.
— А вы сами-то служили в армии? — спросила Деби, подхватывая мой шутливый тон.
Она таких, как я, не боялась. Армейская закалка?
— Я нет, — честно признался я.
Я, вообще-то, был полковником Службы внешней разведки, но они ведь имели в виду срочную службу.
— И как я могу быть уверена, что вы не больны?
— Как в этом можно быть уверенным? И у вас таких гарантий нет и быть не может.
— Но я-то служила в армии. Это уже какая-то гарантия!
Деби этот разговор, похожий скорее на начало флирта, нравился. Не нравился он ребятам, особенно сидевшему напротив меня Фиме.
— Старина, ты не переживай, — успокоил я его, в очередной раз наполняя нам всем стандартные пластмассовые стаканчики. — Никто не собирается вашу девушку уводить.
— А это и невозможно! — рассмеялся Фима.
Я не стал уточнять, почему он так считает. Мне как раз так не казалось.
Именно в этот момент Маша, сидевшая у окна, попросила меня выпустить ее. Это был какой-то странный самолет: слева от прохода было три кресла, а справа — два, при этом, на бок его не заваливало. Я обнаружил, что тоника в бутылке больше не было, а джина еще оставалось. Стюардесса, которую я попросил принести нам еще бутылку — тоника, тоника! — просто принесла нам по бесплатной запотевшей баночке. Она была просто восхитительная, но и Деби тоже была очень даже ничего. Все девушки вокруг — я ведь говорил уже, что это был какой-то молодежный рейс? — казались мне привлекательными. Кроме Маши.
Я пропустил ее назад к окну и неожиданно для себя заснул. Мы же с Лешкой ночью практически не спали.
Проснулся я через полчаса, когда самолет начал снижение, и у меня заложило уши. Пить мне больше не хотелось, и я, оставив себе какую-то каплю для вкуса, разлил джин ребятам. У них от гостиницы был заказан трансфер — микроавтобус. И я согласился ехать с ними при условии, что плачу я и что это действительно окажется микроавтобус, и мы все в него влезем.
Это действительно был микроавтобус. Ошибиться, куда надо было садиться, было невозможно: эти места на сидениях были продавлены бесчисленным количеством задниц. Мы с Машей прошли вглубь и сели на последнее сидение. Кругов там не было, поскольку сидение было наклонено вперед,
— Может, нам все-таки взять такси? — подсказала Маша.
— Теперь уже неудобно, — сморщил нос я.
Ребята тоже расселись, и мы тронулись. Дорога была пустынной, и микроавтобус бойко устремился вперед. Но через несколько сотен метров водитель прижался к тротуару и остановился.
— Что-нибудь не так? — по-английски поинтересовалась Деби.
— Нет, все нормально, — отозвался водитель, худой, как подросток, но уже не молодой мужчина.
Он пошел назад и, вступив на тротуар — мы были в каком-то предместье — расстегнул ширинку. Услышав журчание, мы переглянулись. Это была Индия.
Я был здесь уже дважды, но перемещаясь на лимузине и ночуя в пятизвездочных отелях и дворцах магараджей. Похоже, теперь мне придется открывать эту страну заново.
2
Мейн Базар оказался узкой — две машины едва разъедутся — и необычайно экзотичной улочкой. Был уже час ночи, и вокруг не было ни души; двери и витрины лепящихся друг к другу магазинчиков были наглухо задраены железными жалюзи. Тротуаров не было, и слева и справа громоздились груды драных картонных коробок, пустых упаковок, целлофановых пакетов с мусором и пищевых отходов. Асфальт под ногами был скользким от истоптанных в тонкий слой грязи отбросов различного происхождения, основу которых составляли коровьи лепешки. Несколько из них, совсем свежих, еще не встретившихся с подметками прохожих, ждали пробуждения большого города.
Автобусик высадил нас перед узким проходом вглубь квартала, и, пройдя метров десять, мы оказались перед освещенным входом в гостевой дом «Аджай». Я, отметая протесты моих новых юных друзей, расплатился с водителем за трансфер: мы поменяли деньги в аэропорту.
Портье — очень смуглый, практически чернокожий, в грязной белой рубашке — новым гостям специально не обрадовался. Он просто вопросительно поднял брови над ничего не выражающими глазами. Мол, а вам что? Я не люблю, когда со мной обращаются, как с вещью.
— Э-э… Маша, как на их местном наречии «Здравствуйте»?
— Намастэ!
Что-то такое я смутно помнил, но воспроизвести с ходу не решился.
— Как-как?
— Говори всем «Рам-рам». Так проще!
К этому моменту в глазах портье уже загорелся свет, а на словах «Рам-рам» на лице его даже появилось подобие улыбки. Он что-то сказал Маше на хинди, но моя бдительная напарница ответила ему по-английски:
— Я не говорю на хинди. Это одно из пяти слов, которые остались у меня в памяти с прошлой поездки.
— Рам-рам! — церемонно поприветствовал я портье и двух худеньких мальчиков с сонными лицами, крутящихся в холле.
— Рам-рам! Добро пожаловать!
За спиной портье была доска, на которой номера комнат были написа ны чернильным карандашом. Да-да, я тоже сначала не поверил, но потом присмотрелся. Это был чернильный карандаш — я видел такой в последний раз в раннем детстве где-то в самом начале 1960-х. Портье проверил бронь и снял с доски два ключа: один — нам с Машей, второй — трем израильтянам. Нам это — пока мы не добрались до своего номера — показалось странным. Ну, что у них на троих одна комната.