Рамка
Шрифт:
Я стал ждать чудика. Все услышанное о нем не исключало, что это наш недавний гость. Даже наоборот, эти странности внушали надежду.
«Не потому пропадает, что блудит, — думал я, — просто ему необходимо как-то объяснять свое отсутствие, и странностей у него наверняка должно быть немало».
«Чудик» пришел в лагерь к концу обеда. Я вздрогнул, когда он откуда-то сзади подошел к столу. Почему-то вдруг стало страшно. Обернулся — это был не он. Подошедший парень был высок ростом, угрюм и молчалив.
— Ну как, Вася, — спросил один из сидящих, — сегодня просека не вильнула в сторону?
Вася
— Не тот? — спросил меня сосед.
Я отрицательно покачал головой.
— Ну, а другого у нас нет, — продолжил он.
Вася недружелюбно поглядел в мою сторону. Но я не обратил на это внимания. Я переживал состояние рыбака, упустившего из рук самую большую рыбу.
Поблагодарив хозяев, отправился обратно. По дороге я понял, насколько мизерна была вероятность встретить его у геофизиков. Он мог назваться кем угодно. А впрочем, что более надежное и разумное я мог предпринять?
Теперь оставался тот странный эллипсовидный аппарат в земле на нашей просеке. О нем я не забывал, но как-то само собой разумелось, что поскольку он в земле, его нетрудно откопать в любое время. И тут я впервые подумал, что между этим аппаратом и нашим гостем есть прямая связь. Вспоминая все его тогда поведение, я понял, что он искал именно этот аппарат. Почему же эта мысль не пришла мне раньше? Впрочем, все объяснимо: сначала я болел, а сегодня слишком торопился к геофизикам. Ошибка, самая досадная ошибка!
Надо было идти на просеку и ждать его там. И даже если бы он больше не пришел, сам таинственный аппарат значит немало. А не опоздал ли я? Может, это постепенное расторможение мышления заведомо было заложено в мою голову. С этой мыслью пришел страх, страх невозвратимой потери.
Я заторопился домой. Нс после утреннего перехода порядком устал и, хотя нетерпение подгоняло, в лагерь вернулся, когда уже стало темнеть. Мысль о том, чтобы сегодня идти на место, пришлось оставить, я еле передвигал ноги.
Поел совсем немного, от усталости есть не хотелось. Пошел спать, но уснуть сразу тоже не удалось. Сердце билось часто, я чувствовал это по ритмичному шуму в ушах. Мысли были невеселые, мучили недобрые предчувствия. Кое-как убедил себя, что паниковать рано, и уснул. Спал плохо, часто просыпался, а потом снова впадал в чуткую полудрему. Наконец, проснулся, как от резкого удара или выстрела. Было еще темно, только-только начинало светать. Понял, что больше не уснуть. Встал и оделся. Зашел на кухню, поел немного остатков вчерашнего ужина, попил холодного чая. Есть не хотелось, делал это только из соображения необходимости. Потом, взяв кайло и лопату, отправился на просеку. Идти было километра два, когда подходил к месту, было уже совсем светло, восток пылал вовсю, вот-вот должно было взойти солнце. Когда прошел перегиб склона, увидел, что на нашем месте что-то изменилось, пройдя еще немного, разглядел, что там что-то лежит. Почему-то похолодело внизу живота, я остановился, а потом бросился бегом вперед.
На том самом месте, я помнил его прекрасно, зияла яма. Была она идеально круглой цилиндрической формы диаметром немного меньше метра. Рядом лежал столб грунта из этой ямы. Яма
Это произошло совсем недавно, может, два, а может, всего час назад. Предчувствия оправдались, я опоздал.
Стало очень и очень тоскливо. Нельзя сказать, что я переживал горе, это было что-то другое. Я прощался с мечтой. Подошел к дереву, у которого тогда сидел, и точно так же сел. Зачем я так сделал, не знаю. Может, ещё где-то в глубине души теплилась малюсенькая надежда, что он появится ещё раз, поэтому инстинктивно решил восстановить прежнюю обстановку. Глупо, конечно. Восстановить уже ничего нельзя.
Взошло солнце, медленно поднялось над верхушками деревьев. Потеплело. Я сидел, бессмысленно уставившись на земляной цилиндр. Он начал заметно подтаивать и терять свою идеальную круглую форму. Слышались плюхающие всплески, это подтаивали стенки ямы, грунт падал на дно, яма заполнялась водой. Ещё час — другой, и не останется никаких необычных следов, только оплывшая круглая яма да бесформенная груда земли рядом.
Я встал и поплелся в лагерь. На душе была болезненная пустота. Там никому ничего не стал рассказывать, хотя первые дни меня буквально мучило желание хоть с кем поделиться. Конечно, прежде всего опасался, что меня поднимут на смех. Слишком все это было необычно, Впрочем, я не боялся, что будут смеяться надо мной, не хотелось, чтобы осмеяли мечту. А какие я мог представить доказательства? Яму? Это уже была не та яма.
Хотелось поговорить с Иркой, тем более, что тогда мы были вместе. Но у Ирки было свое, реальное горе. На участок прибыло пополнение, приехал и студент, но у него уже был другой предмет обожания. Ирка ходила гордая, независимая, прямая, как мачта, и очень добросовестно относилась к своим обязанностям, но по утрам у неё были красные веки.
Однажды я все же решился поговорить с ней.
— Ира, ты не помнишь того геофизика с прибором… который встретился на просеке?
— Да, помню, конечно.
— У тебя тогда, во время его прихода, когда он был с нами, не появлялись какие-нибудь… ну… необычные мысли?
Ирка поглядела на меня не очень дружелюбно и ответила, как отрезала:
— Вас это не касается!
«Э, черт, не поняла, — подумал я. — Все у них на одни манер». Потом сказал:
— Да нет, я о другом, я об этом самом геофизике. Что гы можешь о нем самом сказать?
— Да, ничего. Странный какой-то немного.
«Да, странный, — подумал я, — совсем немного странный».
Наш разговор окончился для меня ничем.
Потом я часто задавался вопросом: почему они так тщательно избегают нас? Ведь наоборот, разум должен прежде всего тянуться к разуму.
§ 1. Во время работ на заселенных разумными существами планетах при степени развития местной цивилизации ниже необходимого уровня не допускать контактов с аборигенами… преждевременный контакт нарушает естественный логический ход социального и технического развития цивилизации…