Ранение

Они перебегали улицу, когда рванул снаряд. Может быть, это был не снаряд, а мина или бомба, ведь все произошло мгновенно, так быстро, что ни один болевой импульс не успел пройти по испаряющимся нервам в мозг, в мозг, которого сразу не стало. Они остановились, ошеломленные. Дольский, который шел первым, обернулся и посмотрел на остальных. Ребята стояли неподвижно, еще не прийдя в себя. Все до одного были целы.

– Что это было? – спросил Петрин.

– Снаряд. Смотри.

Снаряд

попал в тот дом, куда они бежали минуту назад. Снаряд вывалил угол дома и теперь виднелись две комнаты первого и второго этажа, нижняя в розовой побелке, верхняя – в голубых обоях с золотыми цветами. В верхней стоял совершенно нетронутый рояль. Ничего себе.

Они осматривали себя, все еще не веря, что обошлось. Ни одной царапины, ни мельчайшей. Снаряд рванул совсем рядом, но шесть человек остались целы.

– Ничего, и не такое бывает, – сказал Миша Якобсон, – значит бог помог.

Долго жить будем. Пошли.

И они пошли, но сразу остановились. Они остановились, потому что Дольский обернулся назад, да так и остался стоять. Улица позади них исчезла. То есть, не совсем исчезла: осталась дорога, остались изрубленные осколками кусты по бокам дороги, но домов уже не было.

– Пацаны, это был не простой снаряд, – заключил Батюшкин, тупой рыжый гигант, нахал и любимец женщин. – Линяем отсюда, это было какое-то новое оружие.

– Если это новое оружие, то мы все в могиле. Тут должна быть страшная радиация.

Они снова пошли и снова остановились, потому что Дольский, который все еще шел впереди, наткнулся на что-то. Он чуть не налетел на это носом. Преграда была стеклянной, холодной, молочно-прозрачной и, видимо, толстой.

Батюшкин поднял кирпич и разбил его о стеклянную стену. На стекле осталась небольшая выбоинка со звездочкой трещин, разбегающихся в стороны.

– Помоги мне! – они втроем выворотили плиту тротуарного бордюра, уже расколотую взрывом, подняли, качнули и ударили в стену. Плита выбила кусок стекла величиной с большую тарелку.

– Ни черта себе, новое оружие, откуда она взялась?

Они ударили еще несколько раз и выколотили еще пару крупных кусков.

Стеклянная преграда шла поперек улицы от одного дома и до другого. Пройти вперед они не могли, а назад не хотели. Оставалось еще право и лево.

– Может быть, это новое противопехотное заграждение.

– А ты слышал о таком?

– Нет.

– Ну так что?

– Зато я вижу такое. Может быть, она кристаллизовалась из песка.

– А если мы в ловушке?

– В ловушке лучше, чем на том свете. Выберемся.

Они прошли вдоль стены метров сто. Теперь вел Батюшкин. На дороге тут и там виднелись лужи, хотя дождя не было уже недели две. Вода в лужах рябила, как будто дул ветер. В лужах вращалось что-то вроде мертвых черных водорослей. Их вращало течение; хотя течения в лужах вроде и не бывает.

Миша Якобсон присел на корточки. Погрузил в воду пальцы.

– Что там?

– Вода

прибывает. Сочится из щелей между булыжниками, как будто под давлением. Выходит и течет. А что это, я не знаю. Как будто какие-то черные тряпки или растения. А, черт!

Он вскочил и отпрыгнул в сторону. Булыжник под его левым сапогом провалился. Сразу же обвалилась еще полоса камней в двух метрах позади них.

Теперь их осталось четверо: Притыкин и Лучиков мгновенно скрылись под водой.

Без крика, без жеста – просто исчезли. Там, где они стояли только что, сейчас вращался мутный поток.

Но времени на сантименты не оставалось. Вода подступила к самым ногам и продолжала прибывать. Между водой и стеной оставалось еще метра два свободного пространства, но и это пространство быстро сокращалось. Вода бурлила, в ней то и дело всплывало что-то, напоминающее плохо переваренные остатки, черные лохмотья, тряпки, лоскуты и все это явно пахло чем-то неестественным, химическим и ядовитым. Это была не та вода, в которой можно плыть. Миша Якобсон растопырил пальцы, которые только что окунул в воду, растопырил, показывая всем: на пальцах уже не было ногтей, а кожа сморщилась и потрескалась.

– Она проникла мне в сапог, – сказал он, – и я не чувствую своей ступни.

Батюшкин побежал. Он побежал вдоль стены, не оглядываясь и не заботясь об остальных. Он всегда действовал просто, и эта простота ему помогала. Если нельзя оставаться здесь, то надо бежать хотя бы куда-нибудь.

Остальные бросились вдогонку. Якобсон хромал, но не отставал. Они бежали, слыша тяжелый топот своих каблуков, свое шумное дыхание, стараясь не наступить на тонкие жидкие змейки, уже подтекающие к самой стене.

Но стена стала другой. Здесь она была толще, массивнее. Она уже не была такой прозрачной. На ней появился повторяющийся рельефный узор: что-то вроде неровных больших квадратов. Теперь было видно, на какой высоте она заканчивается: метров двенадцать – пятнадцать скользкой глянцевой поверхности и над нею небо. Они продолжали бежать.

Рельеф стены становился все более выпуклым: выступающие неровные квадраты, между ними глубокие щели, там и тут разбросано нечто, напоминающее символы или буквы. Батюшкин догадался первым: он просунул пальцы в щель и поднялся на нижний квадрат. Теперь он был выше воды и даже, если бы очень постарался, смог бы подняться на самый верх.

– И долго ты так провисишь? – спросил Дискин, – Это…

Но он не успел договорить; камни обвалились под его ногами.

Теперь их оставалось трое и все трое висели на стене в довольно неудобных позах.

– А он был прав, – сказал Дольский, – сколько мы сможем так висеть?

– Я – сколько угодно, – ответил Батюшкин.

– А я нет, – сказал Миша Якобсон, – я стою на одной ноге. Мне осталось час, отсилы два. Надо что-то придумать. Попробуем залезть наверх?

– Сам и залазь.