Раноставы

Снегирёв Василий Фёдорович

— Берите больше, кидайте дальше!

— Весело начали — ослабли быстро!

Мигом разгрузили зерно и расстелили его тонким слоем на горячие спины печек. Запарило над ними, запахло хлебным на зерносушилке, заструился запах по деревне.

Шагать бы теперь Китычу домой отдыхать. Спокойно на душе, чисто, как в родниковой воде. Да на пересменке Овдотья сказала ему:

— Тебя вызывают в правление.

— Зачем?

— Почем знаю? Огафья Жданова говорила, не будет же хлопать.

Свернул он в закоулок, возле дома Федора Обухова. (Давно мужика в

живых нет: в первые дни войны погиб. Живут в его доме эвакуированные, а пятистенок так и называется его именем.)

Вышел он по узкой тропинке, заросшей крапивой и лебедой, на конторскую улицу. Возле Ганиного амбара, напротив правления, завсегда было оживленно. Место тут бойкое, редко когда пустовало. Днем здесь играли в бабки, вечерами и ночью устраивались игрища. Это на руку бригадирам. Они не домой бежали наряжать ребят, а прямо сюда. Особенно, когда срочное дело. Молодежь тоже приноровилась к ним: стала хитрить. Даже дежурство устроила. В каждой бригаде свои сигналы. Увидят бригадира из первой бригады — промяукают, из второй — покрякают. И всех как корова языком слизнет. В последний раз Гринька не успел убежать. Тут его Семен Михеич и поймал: «Гринька, пойдем робить, Овдотью в больницу увезли». Почти неделю Григорий выжил в поле, дома лишь однажды побывал. И то навертком — переезжал с поля на поле. Что уж говорить об игре. О ней и думать перестал. А когда увидел ребятню у амбара, сердце екнуло.

Ребята расставляли бабки и пробирали Витьку Окулининова.

— Если будешь накидом бить — выгоним! — кричал Юрка Семеновских.

— Как играть?

— Прямком.

— Давайте загоним его подальше, он и промажет, — обрадовался догадке Шурка Жуков.

— Тогда за прясло его.

— Пусть сперва каши поест, а то не добросит, — выкрикивает Юрка. И первым отсчитывает десять шагов от кона.

Витька, прищурив глаз, наметился.

— Шибко обрадовался. — Еще на десять шагов загоняет Шурка коновщика.

Витька на сороковом шагу уперся в прясло.

— Как быть?

— С прясла! — ржали ребята.

Тот забрался на изгородь и, не метясь, кинул плитку. Она врезалась в бревно, из амбара зашаяла коричневая рухлядь.

— Не все выбивать коновку, — рассмеялись ребята.

Друг за другом по очереди отстрелялись игроки. Каждый старался выбить коновку. Но Шурка, Юрка и Толька Левша промазали. Вся надежда теперь на Ваньку Задоринова.

— Коновку, коновку давай!

— Не бубните под руку, сам знаю.

— Он же мазило! — Прыгал возле игрока Витька.

Ванька бросил плитку. Она, повернувшись, одним концом захватила пару и пролетела мимо коновки.

— Я же говорил, что все бабки мои, — подбежал с ведром Витька Окулинин.

Григорий не выдержал и подошел к коновщику.

— Дай взаймы.

— В игре не дают — покупай, — отрезал Витька.

— На, двадцать копеек.

Витька в момент отсчитал двадцать пар.

— Ставьте, сколько у меня есть, — предложил Гринька.

— Куда по столько! — съежились ребята.

— Что долго чикаться. Быстрей Окулю обыграешь.

Кон растянулся

почти до дороги. Вспыхнул азарт у Григория, загорелись глаза. Он навел плитку на стройный взвод костяшек и, прицелившись, метнул. Она упала в середину кона и, собирая бабки, срезала коновку.

— Ух ты! — заорали ребята.

Григорий, как и Витька, взял пустое ведро и наполнил его с верхом. Вскоре и второе ведро было полное. Игра накалилась. Григорий забыл обо всем. Он метал и метал плитку. Она, как литовкой, косила бабки. Их уже некуда было класть. Он начал сортировать: крашеные панки — в одно ведро, крупные, похожие на коновки, — в другое, которые похуже — отдавал ребятам.

— Китыч, тебя же ждут, — раздался из створки досадный голос Огафьи Ждановой.

— Подождите.

— Некогда ждать. Иди быстрей.

— Только разыгрался, — проворчал Григорий.

С двумя тяжелыми ведрами Китыч закатил в прихожую конторы. Тонкие как бумага, двустворчатые обшарпанные двери пропускали грозный густой бас председателя Пал Палыча.

— Почему не убираешь хлеб, каких указаний ждешь?

— Хлеб ишо зеленый. — Григорий узнал Гошу Нашего, как звали в третьей бригаде Егора Нестеровича Заборина.

— Ждешь, пока не осыплется да дождем не прихлещет?

— Я же позавчера смотрел.

— У Лисьего мостика, у Кругленького — тоже зеленое? — наступал председатель. — Молчишь? Нечем крыть. Ты различаешь спелое зерно от зеленого? Спроси старух. Они тебе объяснят. Да что старух. Любой ясельник ответит. Не агроном!

Григорий ворвался в кабинет.

— Во работничек! — засмеялся председатель.

Григорий целиком еще был в игре. Он не обратил внимания на смех и бухнул от радости:

— Смотрите, почти все крашены.

— Видим, видим, Гриша. Садись-ко поудобнее да рассказывай.

— О чем?

— Скажи нам, как обмолачивается хлеб?

— Где?

— У Будичевых.

— Хорошо.

— Одинаковы поля. Неодинакова ответственность. Так-то вот. — Павел Павлович резко повернулся к Егору Нестеровичу.

— Сдать бригаду Китычу. А сам садись на трактор.

— Пал Палыч… — промямлил парнишка.

— Запоминаешь, как звать, что ли? Не бойся, Гриша.

— Залез в ярмо, Китыч, — говорил по дороге на конный двор Лийко Захара Назаровича. — Не бригада, а черт знает что! Рубить надо под корень. Честно говоря, не мог я там прижиться, не выдюжил, удрал.

О третьей бригаде давно ходили нехорошие слухи. Да и как не ходить. По всем показателям бригада завалила план. Разные меры были приняты. Даже бригадиров меняли. Не помогло. Опять назначили Заборина. В последний раз поверили, как бывшему фронтовику. Но дело опять не клеилось. В чем собака зарыта, сразу не разберешься.

В бригаде Григорий застал конюха. Тянко, как звали Андрея Афанасьевича, выводил из конюшни Шагренька. Мерин высокий, но худой, еле переставлял ноги.

— Заездили тебя, окаянные, — любовно шепелявил старик. — Откормлю я тебя, в обиду не дам. Пойдем. — Он дернул на себя повод и встретился с взглядом Григория.