Расколдованный круг

В огромной люстре, тускло поблескивавшей в теплом, ароматном полумраке, затеплился свет, и вскоре ее хрустальные подвески уже переливались множеством радужных огоньков. Темно-красный бархатный занавес разошелся в последний раз, открывая за спинами вышедших на авансцену артистов изысканную декорацию. В зале гремели аплодисменты, и Рита, восторженно оглядываясь на тех, кто сидел рядом с ней в ложе первого яруса, изо всех сил хлопала в ладоши. Ее отец, Геннадий Шерстнев, со снисходительной усмешкой складывал ладони; весь его вид словно говорил, что для того, кому доводилось посещать премьеры в Ла Скала и Парижской опере, одна из завершающих сезон постановок в Большом театре всего лишь занятное

зрелище, не более того. Сестра Шура и вовсе кривила капризное личико в недовольной гримаске – в театр ее удалось заставить поехать только после того, как отец всерьез пригрозил младшей дочери, что, если она снова испортит семейный культпоход, о котором так мечтает мама, сурового наказания не миновать! Судя по всему, Шура всеми способами стремилась продемонстрировать деспоту-отцу, что, подчинившись родительской воле, внутренне она осталась ненавистницей театрального искусства. Кислый взгляд и брюзгливо оттопыренные губы сестры царапнули сердце Риты: в сердце девушки еще пела только что отзвучавшая волшебная музыка, и возвращаться на грешную землю не хотелось. Невольно Рита вздохнула, и сидевшая в соседнем кресле мать погладила дочь по руке. Рита с благодарностью взглянула на маму и, увидев на ее глазах слезы, навернувшиеся от сладкой печали, которую вызвала у Зои Шерстневой грустная история Чио-Чио-Сан, испытала то блаженное чувство, которое ощущает человек, осознавший, что он не одинок в этом мире.

Занавес наконец закрылся, артисты ушли за кулисы, и аплодисменты постепенно стихли. Выждав еще немного, чтобы не толкаться в заполнявшей коридоры и лестницы толпе, Шерстневы вышли из ложи и направились в вестибюль.

– Ну, Птичка, тебе понравилось? – снисходительно обратился Геннадий к жене.

– Очень! – с благодарностью глядя на мужа, отозвалась Зоя. – Вот если бы почаще так ездить, всем вместе...

– Ну да! – воскликнула Шура. – Скучища! Да еще одеться заставили неизвестно как! – Девушка с яростью одернула темно-синее платье, отделанное кремовым вологодским кружевом.

– Поговори у меня! – не оборачиваясь, с нажимом сказал младшей дочери Шерстнев. – Ну, Рита, а ты как? В восторге, конечно? – В голосе отца слышались необидная усмешка и нежность к семейной любимице.

– Это было чудесно! – радостно начала было Рита, но тут Шура бесцеремонно перебила сестру:

– А вон твоя Надька-психопатка стоит! Я-то думала, она убежала!

Действительно, возле застекленных дверей, которые вели на улицу, съежившись, прижав к груди руки, точно стараясь занимать как можно меньше места, стояла худощавая девушка, весь вид которой словно говорил окружающим, что она давно уже осознала свою непривлекательность и смирилась с ней. Как всегда, при виде лучшей подруги Рита испытала одновременно радость и огорчение: умненькая и добрая Надя словно навечно собралась застрять в том неуклюжем периоде, когда подростки похожи на гадких утят.

– Ну и прикид! В театр приперлась называется! Ритка, у твоей подруги все дома или как? – начала было ехидничать Шура, однако Рита, не тратя время на бесполезные препирательства с сестрой, торопливо сбежала по ступенькам и подошла к Наде.

– Что же ты не вернулась в ложу, после того как подарила Николаевой цветы? – ласково дотронулась до хрупкого плеча подруги девушка. Надя, залившись густой краской, еще больше сжалась, словно прикосновение Риты обожгло ее.

– Я подумала, что лучше тут постою...

– А, Надюша! – прогудел Шерстнев, подходя ближе. – Видно, опера тебе не понравилась! Как летучая мышь по всему театру носишься! То тут, то там.

Рита с огорчением заметила, что шутка отца больно задела Надю, однако та была слишком подавлена сознанием собственной незначительности и даже не подумала высказать недовольство.

– Мне очень понравилось, – глядя перед собой, пробормотала Надя.

– Еще бы! Ведь пьеса-то про любовь! – ввернула Шура.

Небольшие, но удивительно красивые, опушенные густыми ресницами глаза

Нади выразили укор.

– Не пьеса, а опера.

– Много ты понимаешь, уродка! В театре, – значит, пьеса.

– Александра! – прикрикнул на младшую дочь Шерстнев, однако девица только дерзко захихикала:

– Ой, да какая разница! Музыка занудная, и слов не разобрать! Только полудурки могут этим восхищаться!

– Спасибо, дочка, – только и сумела вымолвить Зоя.

– Мам, ну ты же понимаешь, я не тебя имела в виду, – неловко попыталась оправдаться Шура, хотя Рита ясно видела, что сестра не испытывает ни малейшего раскаяния.

– Я пойду, – пробормотала Надя.

– Стой, – властно сказала Рита. – Никуда ты не пойдешь, пока Шурка не извинится.

– Я? – несказанно удивилась младшая сестра. – Перед этой? Еще чего!

– Похоже, у тебя мания величия, – заметила Рита. – Чем ты, собственно, лучше Нади? Тем, что каждый вечер наряжаешься как мартышка и едешь в клуб?

Против этого было нечего возразить, и Шура использовала другой способ обороны:

– А что же мне, в театр ездить, что ли?

– Ну что ты, – иронически произнесла Рита. – Для того чтобы посещать театры, нужна хоть какая-то изначальная культура. А ты, Шурочка, у нас умудрилась вырасти чистым, нетронутым листом. Вот какой композитор написал сегодняшнюю оперу?

– Чего ты пристала? Что тебе здесь, телеигра? – ощетинилась Шура. – Почем я знаю?

– На программке было написано, – тихонько подсказал дочери посмеивающийся Шерстнев.

– Ага, стану я вашу программку читать. – Шура нервно засунула в рот пластинку жевательной резинки, и на лице девицы расплылась довольная улыбка: вынужденная два часа просидеть без любимого лакомства, которое ей строго-настрого запретили жевать во время действия, Шура теперь наслаждалась химическим вкусом.

– А правда, Шура, как это тебе удается? Училась в одной из лучших частных школ, два года – в колледже в Швейцарии, сейчас – университет... И при этом полное незнание чего бы то ни было, да что там – нежелание знать! – с невинным видом поинтересовалась у сестры Рита. Шура злобно уставилась на девушку, и неожиданно Рите пришла в голову мысль, что, с точки зрения Шуры, их бесконечные пикировки – вовсе не обычное между сестрами-погодками соперничество за право быть «главной», а вполне оформившаяся женская вражда. В глазах Шуры Рита уловила какое-то мимолетно проскользнувшее выражение, которое не на шутку озадачило и почти испугало девушку, но это длилось лишь какую-то долю секунды, после чего глазки Шуры уже не выражали ничего, кроме горькой обиды на несправедливые придирки. Весь вид младшей сестры словно взывал к снисхождению и жалости; Зоя не могла не прийти на помощь младшей дочери.

– Оставь ее, Рита. Ну что это за диспут на моральные темы в фойе театра! – примирительно произнесла мама. – А ты, Шурочка, должна следить за своим языком. Извинись перед Надей, и поехали домой, уже поздно.

– Чего – поздно! Детское время, – буркнула Шура.

– Слышишь, что тебе мать сказала?! – прикрикнул на дочь Шерстнев. – Извинись немедленно!

– Извиняюсь, – проворчала Шура, исподлобья поглядывая на еще больше смутившуюся Надю. «Точно это она сама провинилась», – с досадой подумала Рита: ценя эрудицию и ум подруги, девушка иной раз теряла терпение от ее странных психологических вывертов.

– А у матери кто будет прощения просить? – сурово взглянул на Шуру Шерстнев.

– Да ладно, девочка ведь не нарочно, – заступилась за младшенькую Зоя.

– «Не нарочно»! Она ничего просто так не скажет! Ух, профурсетка! – Шерстнев погрозил было нагло улыбнувшейся Шуре кулаком, однако тут же опомнился. – Дома поговорим, – подвел он итог. – Поехали! Надя, ты с нами?

– Мне прямо неудобно... Может, я лучше возьму такси... – мямлила Надежда, усаживаясь вместе со всеми в «мерседес» Шерстнева; Геннадий был заядлым автомобилистом и, в отличие от многих своих знакомых, всегда водил машину сам, не полагаясь на шофера.