Расплата

Стрыгин Александр Васильевич

– А то, Александр Степаныч, что это нужный политический шаг. Второй шаг ты сделаешь сейчас.
– Плужников поднял с сундука свою шапку и из-под подкладки вынул листок бумаги.
– Перепиши это своей драгоценной рукой, и мы пошлем в Кирсанов. Они не замедлят ответить через газетку. Они любят нас ругать. Там есть один наш борзописец.

Антонов сел к столу, прибавил в лампе огня.

"Начальнику милиции Кирсановского уезда...

По дошедшим до нас сведениям, товарищи коммунисты, желая очернить меня и моих товарищей перед лицом трудового крестьянства и всей свободомыслящей России, обзывая нас бандитами, стараются приписать нам причастность

к грабежам и убийствам, совершенным в районе волостей Трескинской, Калугинской, Курдюковской и других, прилегающих к этому району..."

– Уже сочинили!
– оскалился Антонов, оторвавшись от чтения. Боитесь, я хуже напишу?

– Что ты, Александр Степаныч, помилуй бог. Знаем, что вы с братом красивше сочините. Просто не хотели затруднять твою золотую головку политикой - тебе военным искусством надо тренировать мысли. Да и время дорого.

– А-а, - притворно укорил Антонов, - хитрые все да тонкие! Помощников развелось!
– резким движением расправил бумагу и стал читать дальше.

"...Нашу непричастность к грабительским бандам мы доказываем следующими фактами: караваинская банда, находящаяся под руководством известного вам Бербешкина, ныне нами ликвидирована. Труп Бербешкина и его помощника Артюшки можете взять...
– Дальше шел пропуск многоточием. Трупы других, если вам требуются, можем доставить по месту требования, причем считаем своим долгом довести до вашего сведения: на борьбу с уголовщиной мы всегда готовы подать вам руку помощи. О чем можете обращаться через "Известия" или каким другим способом. О вышеизложенном прошу довести до сведения Уездного комитета партии КБ.

По договоренности дружины - начальник боевой дружины..."

– Ну, а потом?
– нетерпеливо спросил Антонов.

– Потом, - спокойно и тихо ответил Плужников, садясь к столу. Поужинаем и будем думать, как распустить на зимние квартиры твою дружину. А с весны навербуем тебе целую армию, сошьем новый малиновый костюмчик и - с богом! А политику и крестьян оставь на наше попечение. В "Союзе" у нас есть умные головы.

– Из Цека что сообщают?

– Ждать велят. Ты, Степаныч, пиши.

– Нет, будет не по-твоему, а по-моему. Сначала ужин, а потом это дурацкое письмо. Я голоден и зол. Сам выручал этого Бербешкина из колонии и теперь сам же убил!

– Такую ничтожную жертву принес для общего дела - и жалеешь! Как не стыдно, Степаныч.

– А ты доволен, что все по-твоему делаю! Радуйся! Я еще и коммуниста одного живым отпустил! Пацана у него крестил в восемнадцатом! Видишь, как следы заметаю? Давай ужин.

Плужников хитро подмигнул Дмитрию, который растирал замерзшие ноги, и, согнувшись, нырнул в дверь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Соня торопилась.

Зря пошла на ночь глядя, да и дома сидеть невмочь, тоска...

Зловещие валуны снежной пыли поперек дороги все росли и росли. Уже трудно было идти, а Пады еще далеко. Или их не видно за порошей?

Ветер дул сбоку, бросал в лицо колючий снег.

Начиналась метель...

Соня прикрывалась от ветра варежкой, но в глаза все равно порошил снег.

На лошади давно бы доехала, только не отпустил бы ее отец в Пады. Пришлось уйти тайком. Все хорошие вещи попрятал от нее, чтобы не пропила, и корову перевел в свой хлев. Жалко скотину - днями стоит без пойла, ждет, пока протрезвеет хозяйка. Пришла однажды Соня к отцу и в голос заревела: "Да что же это такое? Люди от тифа мрут, а меня и зараза никакая не берет!

Наказание господнее!" - "Мы, говорит, дочка, все отболели тифом, когда ты еще маленькая была. Выкинь дурь из головы, брось пить!" "Смешной папаша! Откуда ему знать, что только в хмельном забытьи его дочь находит успокоение!.. Вот приду к Насте, мы с ней выпьем, погорюем вместе - у нее Ивана взяли на фронт. Дорваться бы до вольной самогонки - опилась бы и заснула на веки вечные".

"А чего опиваться? И замерзнуть ведь можно, если хочешь умереть..." - вдруг шепнул ей внутренний голос.

Нет, нет, это страшно! А главное - ей все же хочется жить. Жить. Узнать, что с Василием, хоть изредка видеть его, пусть даже через окошко, тайком, как тогда в Рассказове...

Ветер усиливался. Вскоре небо и земля в глазах Сони смешались в один белый непроглядный вихрь. Дороги уже не было видно, ноги то и дело проваливались в снег на обочинах, слезящиеся глаза плохо различали наполовину залепленные снегом вешки.

Еще немного... Вот-вот должны показаться Пады. Церковку-то издалека видно. Соне даже показалось, что слышен тонкий лай собаки.

Напрягая последние силы, Соня ускорила шаг и по колено провалилась в снег. Значит, дорога свернула в сторону, к селу, но в какую сторону? Лихорадочно карабкаясь по снегу, она старалась нащупать твердый наст дороги, но, видно, с испуга двинулась не в ту сторону. Кидалась то туда, то сюда, ползла, проваливаясь в снег руками и зарываясь с головой в белое холодное крошево...

Обессиленная, с окоченевшими руками, Соня вдруг исступленно закричала:

– Спасите-е! Погибаю-у!

И сама не понимала, то ли тающий снег течет по щекам, то ли слезы.

– Спасите-е! Погибаю-у!
– снова из последних сил закричала Соня и ничком упала в снег, защищая лицо от беснующегося ветра.

2

Она не помнит, уснула или потеряла сознание от холода и страха, только ощутила вдруг себя в теплой тишине...

Чьи-то шершавые руки грубо растирают ее ноги. Соня открыла глаза. Изба. Постель. Перед глазами потолок. Кто-то громко сопит в ногах, оттирая ее колени снегом.

– Ничего, отойдут, - говорит мужской голос.
– Самогоночкой еще потрем. Первач лучше спирта!

Соня узнала голос Карася и испуганно отдернула ногу.

– Ну, чего брыкаешься, королевна?
– взглянул он на нее.
– Ноги тебе спасаю, а ты брыкаешься.

– Бесстыжий, к Насте отвез бы или соседку позвал бы... Уйди, я сама.

– Я живу с краю, а до Насти еще колесить надо в такую завируху. Вдруг дома нет? Соседи в тифу лежат. И время не ждет. Лежи. Руки-то твои еще не действуют. На драгоценных коленочках кожа попортиться могёт... Я сам чуть к снежному царю в гости не попал, спасибо лошадь - умница! Пустил вожжи, вези, думаю, куда хошь, ничего не вижу. Лошадь, она дорогу чует. Вдруг слышу: "Спасите!" Ты и от дороги-то на три шага была. Карась снова принялся натирать ее колени снегом.

Соня прижала юбку онемевшими саднящими руками и послушно затихла, отвернув лицо к стене.

– Теперь давай руки снежком потрем, а потом самогоночкой.

– Где ж твои бабы-то?
– грубовато спросила Соня.

– Жена с сыном в Мордово уехала к своим, а мать на печке лежит хворая.

– Отвези меня к Насте.

– Да на улицу нос показывать нельзя, а ты - к Насте. Все теперь спят уже. Керосину нет.

– Отогреюсь - сама пойду.

Карась промолчал, усердно натирая шерстяной варежкой пальцы.