Расплата
Шрифт:
– Дело опасное, но помочь можно. Пойдем ко мне, поговорим. Тут Параше спать мешаем.
– Скажи, скажи, не томи!
– умоляла Маша, идя за ним следом.
Парашка так хлопнула дверью, что Маша вздрогнула и оглянулась. В коридоре стало темно, как в погребе.
– Свет зажги, Тимофей Сидорыч!
– попросила Маша, переступая порог его комнаты.
– Тут свеча была, - шаря рукой по столу, ответил Гривцов.
– Сгорела, наверно.
– Я у Параши лампу попрошу.
– Не надо, - ухватил
– Страшно, темно у тебя. Говори скорей, уйду я.
Гривцов взял ее за руку, притянул к себе:
– Его спасти только ты можешь...
Маша упала на колени.
– Христа ради прошу, ноги целовать буду! Спаси Васю! Где он?
– В Козлове, в тюрьме... в особой камере.
– Спаси, Тимофей Сидорыч! Век молиться за тебя буду!
– И зарыдала, уткнувшись головой в его ноги.
– Что ты, Маша, что ты!
– Гривцов поднял ее, обняв за талию.
– Да я сам к тебе в ноги упаду, - зашептал ей прямо в лицо.
– Еще в Кривуше тебя от всех отличал... Маша...
– И защекотал усами ее шею.
Она уперлась в его грудь руками:
– Машей-то зови, да в свои не прочь! Не таковские мы.
– Ну, Машенька, ты же сама просишь спасти. А если ты меня оттолкнешь, - прошипел он едва слышно, - зло сделаешь...
Маша почувствовала, как его руки сделались железно-жесткими, нахальными. Он стал молча тянуть ее к постели.
Маша упиралась, шептала:
– Не думай этого, Тимоша, нельзя, грех тебе... ради Христа, пусти!
И - все слабее сопротивлялась, в руках уже не было сил оттолкнуть.
Почти сникая и чувствуя, что противиться этой звериной силе - значит еще больше разжигать ее, она решила испытать последнее женское средство:
– Тимоша, сил моих больше нет... Во рту все пересохло... Попью схожу, страсть как пить охота! Приду сама, все равно теперь... сама приду.
Что-то ударилось в дверь и упало на пол. Маша испуганно рванулась из его рук. Не выбежала - выпорхнула из душной комнатушки. Глаза резанул свет из Парашкиной двери. Хозяйка стояла у порога и смотрела на Машу, скривив губы в ехидной улыбке. Маша на мгновение остолбенела: значит, подслушивала!
Загородив рукой лицо от света, кинулась по коридору к уличной двери. На вокзал! На вокзал!
Бежала, то и дело оглядываясь, и на ходу поправляла растрепавшуюся косу. Дробный стук ботинок по мостовой эхом отдавался сзади, ей казалось, что кто-то гонится за ней. Скорей, скорей на вокзал!
– Стой! Кто идет?
– окрик из-за угла.
Словно споткнулась Маша - замерла на месте от страха, дрожа всем телом. Но странно - в голове сделалось ясно-ясно, будто выветрился хмель на бегу. Только сердце колотилось в груди так бешено, что казалось, там не одно, а два или три сердца.
– Кто идет?
– повторил строгий голос.
–
К ней подошли двое. Один с винтовкой, другой с наганом.
– Куда летишь как угорелая?
– Мужички, родненькие... деревенская я... Деваться мне некуда. Пустите на вокзал!
– А бежишь от кого?
– Пьяница какой-то хотел надо мной измываться.
– Обыщи ее, - приказал тот, что с наганом.
Высокий мужчина, закинув винтовку за плечо, с ухмылкой облапал ее и с той же ухмылкой доложил:
– Сама как граната... горячая. Видно, с постели прямо. Заберем-ка мы ее сабе?..
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1
– Погоняй, погоняй!
– сердито ворчал Сидор Гривцов, полный черноусый мужик с большой родинкой на переносице.
Юшка нехотя дергал вожжами, глазея по сторонам:
– Лошадь, знамо, твоя. Мне не жалко, могу и ударить, да только за скотину бог спросит. И торопиться некуда. Парашка небось в постельке еще кувыркается... Ты забыл, что ли, воскресенье ноне! Эй, ну, Воронок! А мой дед, помню, говаривал: ешь - потей, работай - мерзни, а в дороге малость спи!
– У голодной куме одно на уме. Ты мне, дармоед, зубы не заговаривай! Гони, говорю, - совсем озлился Сидор. Даже родинка на переносице задвигалась.
– А ты, Сидор, не забывай, я те таперича не батрак и в извозчики не напрашивался. Так, по старой дружбе поехал. Не по ндраву - слезу. Дорогу домой знаю.
– Дурак!
– Сидор выхватил из-под Юшкиных лодыжек кнут и с маху стеганул Воронка по боку. Конь дернулся так, словно хотел вырваться из хомута, понесся галопом.
Сидор со злостью ткнул кнут в сено.
– Право, дурак. Чужую лошадь жалеет.
– Потому и жалею чужую, что скоро своя будет. Привыкнуть загодя хочу.
– От твоей болтовни и лошадь сбежит. Не разевай рот, видишь, встречные скачут, - попридержи малость.
Встречная повозка тоже замедлила бег.
Окрик:
– Эй! Сиволапые! Сторонись! Революция едет!
Юшка торопливо потянул вожжу. Когда повозки поравнялись, короткошеий парень, сидевший у пулемета, обрадованно гаркнул:
– Тпрр! Дядя Сидор! Мое почтение! Прокопыч, держи коня.
– И соскочил с телеги.
Сидор сразу узнал Ваську Карася, племянника жены. Оглядел Прокопыча - где-то встречал его. А третий на повозке, с гармошкой, совсем незнакомый.
Карась расправил плечи, выставил напоказ перекрещенную пулеметной лентой грудь:
– Узнаешь?
– Как не узнать? На фронт, што ли?
– Фронт подождет! Сперва хорошие властя посадить надо!
– Карась оперся ладонью о ствол пулемета.
– Правду я говорю, дядька Юхим?
Юшка поскреб в бороденке:
– Сколько их ни сажали - все плохие! Завалящей лошаденки мне дать не могут!