Расплата
Шрифт:
Выполняйте это в точности, не срамите имени Красной Армии!"
Восьмого марта открывался в Москве Десятый съезд партии. Проводив Бориса Васильева на съезд, Антонов-Овсеенко начал подготовку к широкой беспартийной конференции крестьян - представителей всех уездов губернии.
Поговорить по душам, услышать честный и прямой разговор крестьян и узнать их отношение к бандиту Антонову - вот цель, которую преследовал уполномоченный ВЦИКа, собирая крестьян губернии. А главное - ему не терпелось узнать у делегатов, попали ли в руки крестьян листовки о досрочном снятии
Делегатов собирали на станциях, привозили под охраной красных отрядов из сел, где сидели плужниковские комитетчики, и наконец из домов заключения брали крестьян, осужденных за участие в мятеже.
Десятого марта конференция начала свою работу.
Речь, с которой выступил Антонов-Овсеенко, взволновала всех крестьян. Он требовал от них откровенно и без утайки выложить все сомнения, все беды и обиды, рассказать о своих заблуждениях и посоветоваться с руководителями советской власти, как общими усилиями искоренить бандитизм, чтобы начать Великий посев - первый мирный посев после гражданской войны.
Потом рассказали о встрече с Лениным вернувшиеся из Москвы ходоки. Делегаты слушали их не дыша, потом один за другим выходили на трибуну и говорили обо всем, что наболело.
Называли продагентов и продотрядчиков, преступно относящихся к исполнению своих обязанностей; рассказали, как в Карай-Салтыки агенты сгоняли по продразверстке скот, а он там сдыхал от бескормицы, как горы картошки гнили на станциях, как охранники меняли хлеб и картошку на самогон.
Иные требовали, чтобы партия поглубже заглянула в деревню и почистила свои ряды.
Антонов-Овсеенко записывал себе в блокнот каждое выступление, в перерывах беседовал с теми, кто приехал издалека, а выступить не может.
Крестьяне сами, через своих выборных составили и резолюцию конференции.
В ней говорилось:
"В настоящее время крестьянское хозяйство Тамбовской губернии так отощало, что ему в иных волостях грозит полный упадок, если государство не придет на помощь.
Мы приветствуем заявление товарища Ленина на съезде о необходимости дать простор крестьянину и перейти от продразверстки к натуральному налогу..."
Это был приговор антоновскому мятежу. Недаром Антонов приказал Герману на время отложить казни и преследования и употребить все силы на улучшение информации из Тамбова и Москвы.
Со скрежетом зубовным читали Антонов и Плужников постановление Президиума ВЦИК о замене разверстки натуральным налогом и резолюцию тамбовских крестьян, одобряющих постановление ВЦИК.
В отчаянье бросали они свои полки в бои с новыми красными частями, но "сельская кавалерия" не выдерживала натиска дисциплинированных, обученных тактике боя красноармейцев. О захвате Тамбова уже никто не смел напоминать в присутствии Антонова - он принимал это за насмешку.
Он все ждал помощи эсеровского Центра и верил в успех, больше всего заботился о сохранении "армии", будто она была нужна ему только для парада, который он будет принимать в Тамбове, гарцуя на сером в яблоках жеребце.
Но и сохранить "армию" было
Третьего марта была разгромлена банда Селянского в районе Пахотного Угла. Зарублено было более трехсот бандитов в открытом бою.
О разгроме отдельных банд газеты извещали ежедневно.
4
Антонов метался по комнате.
Герман сидел на крестьянской лавке у двери, понурив лохматую нечесаную голову.
Глаза Антонова застлало черной решеткой огромных мелькающих букв, которые он только что прочел в принесенных Германом газетах.
"Кронштадт наш!", "Торговый договор с Англией подписан!", "В Петрограде пущены заводы!" - эти заголовки с восклицательными знаками стояли в глазах, как призраки, не давали сосредоточиться. Тамбовские "Известия", которые он швырнул, не дочитав и до второй страницы, лежали на лавке, притягивали взгляд. Но он уже не мог взять газету в руки - они тряслись от бешенства. Не хотелось показывать Герману своей слабости.
– Читай вслух третью страницу!
– приказал Антонов Герману.
Герман нехотя взял газету и хриплым, пропитым басом прочел:
– "Ко всем участникам бандитских шаек. Полномочная комиссия Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета заявляет:
1. Советская власть строго карает подстрекателей и вожаков бандитских шаек, но она милостива к трудовым крестьянам, втянутым по недоразумению или обманом в это разбойное дело.
2. Рядовые участники бандитских шаек, которые явятся добровольно и с оружием в штаб красных войск, получат полное прощение. Те из них, кто является дезертиром, будут отправлены в Красную Армию без всякого наказания, остальные будут отпущены по домам на честное крестьянское слово..."
– Что?
– взвыл Антонов.
– Врешь, дай сюда!
– Он выхватил Из рук Германа газету и впился воспаленными глазами в строки.
"3. Вожаки и подстрекатели, - писалось дальше в газете, - если явятся добровольно и принесут чистосердечное раскаяние, будут преданы суду, но без применения высшей меры наказания; причем суду предложено применять в широких размерах условное осуждение, т. е. отпускать на свободу с указанием, что если совершит новый проступок, то будет взыскано вдвое.
4. Разграбленное в советских хозяйствах и кооперативах народное имущество должно быть возвращено.
Срок явки и возврата имущества до 5 апреля. Настоящее распоряжение прочесть на всех сельских сходах и вывесить в общественных зданиях..."
Антонов рванул газету, сложив вдвое, еще рванул и так рвал с неистовством и остервенением до тех пор, пока не посыпались из рук мелкие клочки.
– Своей рукой расстреляю, у кого найду листовки!
– зарычал он на Германа, топча обрывки сапогами.
– Объяви самую страшную казнь тем, кто сдастся! Головы выкручивай! Живыми в землю закапывай предателей! Семьи уничтожай беспощадно! Жги! Режь! Бей!