Расплата

Еленин Марк Соломонович

Но когда была объявлена мобилизация, к началу боевых действий было готово сто тысяч человек. Парагвайцы оказались храбры и мужественны. Им удалось захватить правый берег реки Параны и порт Рно-Негро. Война требовала новых солдат. Не миновала она и дом Белопольских. Однажды на ранчо прискакал вечно моложавый генерал Белякоев в сопровождении босоногого индейца. Генерал лихо соскочил с коня, четко откозырял, проделав немыслимо замысловатое упражнение рукой возле пробкового шлема и щелкнув высокими до колен шнурованными сапогами. Поправив очки, он шагнул к Андрею и, широко разомкнув объятия, обнял и троекратно расцеловал князя. Белопольский не мог вспомнить, чтобы их прежние отношения допускали такое.

— Рад видеть

земляка во здравии! — гаркнул Белякоев.

— Здравия желаю, господин генерал! — по-уставному ответил Белопольский.

— Ну что, капитан, вновь наступает время показать, на что годны русские солдаты?! Грудью постоит за... — Он запнулся: прежний словесный стереотип был давно разрушен, новый не складывался и не запоминался. — Парагвай, капитан, наша вторая родина. Она дала нам все! И теперь, когда заиграла боевая труба, наш долг...

Остановитесь, генерал, — прервал Андрей этот высокопарный поток. — Я наслушался таких речей предостаточно. Давайте сразу к делу. И войдем в дом, там поговорим за чашкой кофе...

Ирина, сразу догадавшаяся о цели приезда Белякоева, с тревогой прислушивалась к их беседе. Андрей взял из ее рук две чашки кофе, отослал на террасу: «Я расскажу тебе потом обо всем подробно, а сейчас у нас мужской разговор, извини»...

Со смятенным сердцем Ирина вышла, чуя недоброе.

Белякоев не мог усидеть в кресле. Залпом опорожнив чашечку Кофе, он встал перед Андреем.

— Отвечайте, капитан, без обиняков: вы готовы к добровольному вступлению в местную армию и борьбе за права Парагвая? Армия нуждается в вас!..

— Надо подумать, генерал. Я давно уже не чувствую себя военным человеком.

— Ну, офицер — всегда офицер. Отвечайте проще: вы с нами или нет?

— С кем это с вами, генерал?

— С великим удовольствием перечислю своих соратников. Командир нашей армии генерал Эстигаррибиа культурнейший и образованнейший офицер, бывший слушатель французской Академии генерального штаба, два генерала русской службы: ваш покорнейший слуга и генерал-майор Эри, отличившийся не раз во время битвы с Советами, отлично зарекомендовавший себя моряк князь Туманов, капитан Буланов и... — Он замялся, но быстро закончил, — капитан Белопольский. Знаете, солдаты предпочитают русских офицеров. Это повсеместный факт. Так вы согласны? Каждый русский офицер, с кем мне приходилось говорить, немедля предлагает отправить его на фронт.

— Я не тороплюсь, генерал. У меня семья и обязательства перед вею. Надо подумать.

— Думайте, капитан, но помните, что вы нужны вашей новой Родине. Позвольте откланяться, тороплюсь...

Белякоев ринулся из гостиной, откозырял на ходу Ирине и, вырвав повод из рук поджидавшего его индейца, вскочил в седло.

Проводив Белякоева, Андрей долго стоял у дома, не решаясь войти я сразу приступить к беседе с Ириной. Он знал, что она ждет его с тревогой, но и чтобы успокоить ее, отказываться от предложения генерала не мог.

В последнее время он перестал ощущать себя русским. Вероятно, совершенно иные условия жизни отрывали человека от родной земли — иная природа, жара, язык, звучавший вокруг — с Россией во всем этом не было никакой связи.

И хотя все в доме говорили по-русски, по-русски завтракали, обедали, ужинали, пили чай из самовара, читали русские книги — это были какие-то остатки прежней жизни, невозвратной, невосстановимой.

Особенно после нефедовской экспедиции. Андрей часто ловил себя на том, что предпочитает плохо выпеченному русскому хлебу пресную лепешку, а русскому чаю — горький я терпкий матэ, парагвайский чай, готовить который он научил Ирину. Да и привычные русские словечки как-то само собой изменялись испанскими или индейскими выражениями — они выскакивали помимо воли.

Может быть, потому что росло в нем ощущение приверженности к этому краю, что та жизнь, русская, ушла

навсегда и с каждым годом становилась все более смутным воспоминанием, он понимал, что должен идти воевать. Он по сути дела по-настоящему только и умел делать эту кровавую работу — воевать. И сейчас следовало поступить по-мужски, не прятаться от опасности, идти ей навстречу.

К тому же, как толковали газеты, речь шла о нефти, в поисках которой была и его доля. Все благополучие его семьи на этой нефти и было основано... Взять и так запросто отдать ее боливийцам?

Ирина вышла из дома, стала рядом:

— Ты уедешь, Андрей? Опять уедешь? Опять война?

— Что делать, дорогая, видно, мне на роду написано оставаться офицером. Ты не беспокойся, эта война не надолго, это не Россия, здесь все решат недели, может быть месяцы. Давай-ка лучше заварим тыквочку матэ, взбодриться надо немного.

Они вернулись в гостиную. Андрей сел в любимое свое кресло в углу, так, чтобы видеть через большую арку комнаты кухню, где хозяйничала Ирина. Когда он был дома, он всегда садился на это место — он любил смотреть на жену, на то, как она любимым жестом поднимает руки и поправляет волосы, запуская в свою рыжеватую густую гриву тонкие пальцы, на то, как ловко, ничего не задевая и не роняя, она колдует среди тарелок, посуды, кастрюль и умеет, трудясь с самого утра до вечера, сохранять беспечный, бездельный будто вид — всегда прибранная, улыбчивая, всегда желанная. Она и сегодня не позволила себе распуститься, разрыдаться. Насыпав в расписную тыквочку зеленовато-желтый порошок, капнув туда холодную воду, она ждала, пока закипит вода. Ладонью она смахивала слезинки, будто отгоняла от себя рыдание, губы дрожали, а глаза были устремлены на огонь, будто этот чай был самым главным делом на свете.

Она влила крутой кипяток, сунула в тыквочку серебряную трубочку с ситечком — бомбилью — и поднесла Андрею поднос — молча, не укоряя, не пытаясь отговаривать.

Она знала — это бесполезно. Решение было принято.

Андрей привлек ее к себе, заставил сесть на колени:

— Давай будем пить вместе, не хмурься, это последняя наша война, обещаю тебе...

Он и сам не знал, насколько оказался правым.

Да, это была другая, не русская война. Можно сказать, что она велась почти вслепую, наугад. Противник прятался в густых лесах, найти его там было нелегко. Но если находили — яростно кидались друг на друга. Сражение, как правило, начинали топоры, пробивающие узкую просеку. Навстречу, кроша деревья и лианы, двигались боливийцы, пробивая свой ход. Затем начиналась перестрелка — тоже почти вслепую. И лишь после того как расчищалась площадка для рукопашной, которую освещали бомбометы, а бывало, и факелы, начиналась «всеобщая поножовщина». Такие яростные схватки шли по всей линии фронта.

Боливийская авиация систематически бомбардировала скопления сражающихся. Обе стороны несли огромные и бессмысленные потери. Парагвайцы поклялись вырезать всех военнопленных, если хоть одна бомба упадет на их столицу. Жара и малярия, тысячи насекомых и змей, отсутствие воды и однообразное питание, состоящее из несвежего мяса, усугубляли тяжесть боев. Каждые четыре месяца парагвайские солдаты и офицеры отпускались в месячный отпуск.

Измученные до крайности русские офицеры приезжали в Асунсьон. С началом войны город окончательно потускнел. В больнице и в залах кинематографа размещались госпитали, они были переполнены. Жара стала нестерпимой. Канализация вышла из строя. Дождевая вода — подпочвенная, соленая — источала дурной запах, большими лужами стояла на мостовых, на площадях и незамощенных улицах центра. Ковыляли калеки, у костелов — толпы женщин в траурных платьях. К восьми вечера город начинал как бы вымирать. С быстрым наступлением темноты каждого офицера сопровождал полицейский, предупреждающий свистком о том, что кто-то идет к ним навстречу.