Расплата
Шрифт:
Адвокат Стрельников — в мантии, плотный и крепко сбитый, с большим перстнем на левой руке, который он часто крутил, — неожиданно... отказался от слова, заявив, что, будучи в недалеком прошлом белым офицером, сомневается в том, что сможет быть достаточно объективным в данном деле. Однако он обязан подчеркнуть: белая армия России всегда была боевой частью союзных армий, совместно проливающей кровь в течение долгих лет мировой и гражданской войны. Он сел, уронив пухлое лицо на руки и задумался, словно забыв даже то, где находится. Его речь без сомнения произвела впечатление на собравшихся.
Вслед за ним слово получает присяжный поверенный Филоненко. Он поднимается — коренастый и самоуверенный, — стоит, твердо и широко расставив ноги. Его речь, проникнутая гневом, направлена в первую очередь против представителей следствия, которых он обвинял
Слушая речи русских юристов и французских представителей судебных властей, которые ей переводил Цапкин, Плевицкая сидит согнувшись, прикрыв лицо левой рукой в черной лайковой перчатке, как будто только сейчас впервые поняв, что ей угрожает.
Конец своей речи Филоненко обратил целиком к присяжным. В ней имелся излишний пафос и уверенность, которую многократно подчеркивала его поза, но следует признать, что выступление русского адвоката, пожалуй, сильно подействовало на чувства собравшихся в зале. Только присяжные реагировали на нее вяло. По их бестрастным лицам и одинаково усталым позам трудно было предположить, куда направлены мысли, что у каждого на уме, и к какому выводу он склоняется. Опытный защитник, перестраиваясь на ходу и меняя тональность выступления, стал обращаться исключительно к присяжным с еще большим пафосом и напором.
«Какая ужасная драма развивается здесь, перед вами, господа присяжные! — восклицал он. — Какая ужасная драма разъединила этих женщин! Какой ужасный секрет таится в голове подсудимой, бледное лицо которой говорит яснее любых слов покаяния. Я хочу вновь и вновь подчеркнуть, господа присяжные, что в нынешнем процессе речь идет не столько о похищении светлой памяти генерала Миллера, не только об очищении его имени от всевозможных нападок, но и о чести всей русской эмиграции во Франции. Плевицкая, по моему глубокому убеждению, не виновна в покушениях на видных деятелей русской эмиграции — в вызове за пределы страны Миллера, в похищении генерала Кутепова. Известная русская актриса — слабая женщина, господа. Это доказывает отсутствие фактов у следствия или неверное их толкование. Обратите внимание хотя бы на первый. Плевицкая спокойно выбирала себе платье в то время, когда ее муж Скоблин предавал Миллера, и она знает об этом?»
Филоненко подробно останавливается на ошибочном толковании действий Скоблина и Плевицкой в день похищения, анализирует не получивший достаточного подтверждения тот факт, что они не остановились на вилле, а внезапно вернулись в город, чтобы переночевать в одном из отелей. Следствие уверяет: их тянуло на место преступления, как тянет каждого преступника туда, где он осуществил свою злую роль и совершил тяжкое правонарушение. Но факты, где факты, господа?!. Следователь Рош всеми силами поддерживает версию, что Скоблин и Плевицкая еще задолго до похищения генерала Кутепова, являлись опытными, хорошо оплачиваемыми агентами Москвы. Отсюда, мол, и обилие денег, позволяющее покупать одно за другим — и виллу, и автомашины, и придерживаться того образа жизни, который они широко демонстрировали. После похищения Кутепова их материальное положение еще более улучшилось, а Плевицкая, де, не смогла дать правдоподобное объяснение этому. Утверждается, что русская актриса все великолепно знала и всецело руководила мужем, получала и отправляла шифрованные им письма, хотя на суде она предстала перед всеми малограмотной, ограниченной, с трудом оценивающей все происходящее. Значит, опять голословное утверждение. Этого мало, чтобы решать судьбу человека...
Слово получает Марш. Обращаясь к Плевицкой, комиссар патетически восклицает: «Есть еще время, мадам Плевицкая, сказать правду. Скажите, что вы сделали с генералом Миллером? Вас умоляют об этом вдова и его сын».
Пауза. Гробовая тишина воцаряется в зале. Надежда Васильевна начинает все судорожней дышать, всхлипывает и рыдает. Вопрос Марша остается безответным. Он обращается к присяжным: «Эта женщина, которая сидит на скамье подсудимых, — изменница и предательница. Она недостойна даже вашего презрения!» — и Марш вновь подробно рассматривает разные версии исчезновения Миллера, выставленные свидетелями и защитой во время предварительного и судебного следствия. По его глубокому убеждению, единственно правильная версия — это след, по которому сознательно не
Собравшиеся аплодируют. Комиссар поднимает руку: он требует тишины. Он продолжает: «Остальные версии исчезновения генерала Миллера и бегства Скоблина созданы искусственно и не имеют никаких оснований». Марш не скупится на упреки в адрес полиции.
Пытаясь утешить плачущую госпожу Миллер, Марш заканчивает свою речь такими словами: «Плевицкая не пожалела вас, мадам. Французское правосудие не пожалеет Плевицкую!»
Общие аплодисменты.
Слово предоставляется прокурору Помонти.
В своей сравнительно короткой речи прокурор указывает, что по суду совершенно безразлично, какими мотивами руководствовалась Плевицкая и Скоблин, кого они представляли на французской земле — агентов ГПУ, свою русскую разведку или немецкое гестапо. Присяжные должны вынести свое решение о вине Плевицкой (ее и только ее мы можем судить сегодня!).
По мнению прокуратуры, Плевицкая, как было доказано на процессе, является сообщницей своего мужа и ответственна перед законом... Поэтому правосудие требует для Плевицкой пожизненной каторги!
В зале точно разорвалась бомба. Невообразимый шум. Голоса и выкрики с мест сливаются в общий гомон. Громко рыдает Плевицкая. Она откидывается назад и сидит так всю остальную часть заседания, не проявляя, кажется, более никакого интереса к тому, что происходит в зале.
Защитник Филоненко в резкой форме полемизирует с Помонти. Он заявляет: как и во всяком процессе, проходящем во французском суде, и ныне не может быть речи о мщении, лишь о правосудии. Посему он обязан помочь добиться истины, чтобы восторжествовало, наконец, правосудие. Из-за этого ему придется говорить о некоторых вещах, о которых, может быть, и не следовало говорить тут — об очень резком выступлении против военных кругов русской эмиграции, без учета того, что и здесь имеются разные течения, интриги, недопустимые экстремистские представители наподобие генерала Туркула и некоторых других. Во всем этом французскому судопроизводству разобраться трудно. Во всяком случае, данное судебное разбирательство не установило истины и не доказало вины Плевицкой. Также голословны все данные о «Гаврской версии», не имеющие документальных доказательств и основанные лишь на показаниях весьма противоречивых и случайных лиц, многие из которых не внушают абсолютно никакого доверия (Туркул и его окружение, например, как и многие другие военные русские эмигранты из самых разнообразных групп, чье политическое лицо также весьма неопределенно).
Адвокат Филоненко продолжает свою речь. Прежде всего мэтр делает заявление: он считает свою основную задачу в том, чтобы вести защиту Плевицкой только на основании законов Франции.
Перейдя к подробному разбору улик, Филоненко вновь и вновь подчеркивает, что ни один свидетель не привел мало-мальски серьезных доказательств вины его подзащитной. Филоненко просит особо отметить, что вокруг процесса Плевицкой создалась крайне неблагополучная, нездоровая атмосфера, вследствие сильной агитации в печати и обществе. Она способствует поддержанию крайне негативного отношения к широко известной в мире исполнительнице русских песен. Ему же, защитнику, бороться не с кем. Он вынужден «бороться с пустым местом». Плевицкая оказалась чуждой местному обществу. Вокруг нее была искусственно создана атмосфера недоверия и подозрительности — так называемый «неблагоприятный климат», укрепившийся еще более отдельными тенденциозными свидетелями. В этой связи адвокат подвергает критике и выступление прокурора (он, например, утверждал, что Плевицкая — злая и безжалостная женщина. Откуда он это взял, какие есть тому доказательства?); тенденциозное очернительское выступление Мацылева, который в прошлом был обязан жизнью его подзащитной; пристрастные показания редактора газеты «Возрождение» Семенова, который голословно утверждал, что Плевицкая давала в Америке концерты в пользу «красных детей», в то время как точнее было бы сказать «в пользу голодающих детей в Советской России», в пользу известной организации Гувера, что совсем не одно и то же. Можно назвать такое безосновательной попыткой объявить мецената и состоятельного человека, врача-психиатра Макса Этигона чуть ли и не самым крупным агентом ГПУ, или яростные свидетельства против Плевицкой генерала Эрдели, который сам должен вскоре предстать перед судом по обвинению в растрате.