Распутье
Шрифт:
– Саша, отдай ему ключи! Если он говорит, что это приказ мужа, – значит, так и есть.
Мужчина был вынужден подчиниться, а потом смотреть на сдававшую назад машину, когда она рванула опять на выезд.
Мы действительно просто катались – вернулись в город и зачем-то курсировали по улицам, останавливаясь на всех светофорах. Я осмелилась подать голос только минут через двадцать:
– Что происходит, Коша?
– Ничего, Елизавета Андреевна, – его ответ был до тошноты предсказуемым.
Еще через десять минут я повторила, но уже с нервами:
– Что происходит? –
Его мой тон даже из расслабленности не вывел:
– Кстати, Елизавета Андреевна, у вас же квартира имеется? Может, пора наведаться – глянуть, все ли в порядке?
У меня от страха дыхание перехватило, потому и голос сдал:
– У Вани… проблемы? Или у меня?
– А разве вы не одно целое? – Он усмехнулся. Но, подумав, все-таки снизошел: – Никаких особенных проблем. Обыск. Иван Алексеевич попросил подержать вас подальше, чтобы лишний раз не тревожить. Вот и все, теперь можете закатывать истерику.
– Обыск? – я хотела орать, как он будто и призывал, но энергии хватило только на тихий писк. – И что теперь будет?
– Ничего. Вы ведь не считаете своего мужа дебилом? Потреплют друг другу нервы и разойдутся.
– Не считаю… И как долго нам… кататься?
– Пока не позвонят. Радовались бы, Елизавета Андреевна, что о вас так заботятся.
Радоваться я не могла. С нами такого не происходило за четыре года, Иван всегда оставался с чистыми руками. Но обыск означал одно – какое-то дело все-таки возбуждено, и вся его «политика» скоро всплывет наружу. Подобного я подсознательно всегда ожидала – вышла замуж за преступника, но в любой момент могла оказаться женой зэка.
Глава 4
Руки дрожали, а мысли звонко стукались друг о друга, не позволяя соображать. Уже в подъезде я прошептала едва слышно:
– Коша, его посадят?
– Боитесь не дождаться? – Он не обернулся.
– Этого я боюсь меньше всего прочего… – ответила, а потом вспомнила: – Коша, стой! У меня ведь нет с собой ключей от квартиры!
Наверное, это означало, что мозг потихоньку запускается – код подъезда я набрала по инерции, но про ключ вспомнила, лишь когда увидела дверь. Но Коша не сбавил шага и прикоснулся пальцами к замочной скважине:
– Цилиндрический без брони?
Я забыла, что замки для таких людей – не препятствия. И это вызвало новую волну раздражения:
– Понятия не имею! Самый дешевый стоит, здесь все равно воровать нечего!
Он возился с отмычками минут десять, и это наверняка означало, что института по такому профилю Коша не заканчивал. А потом распахнул дверь, приглашая меня в собственную же квартиру. Вошел следом, вначале зачем-то осмотрел окна – возможно, просто привычка, но такое поведение только в исполнении Саши смотрелось гармонично, сорвал целлофан с дивана и бросил на пол. Я же подошла к фортепиано. Крышка поднялась с тихим скрипом.
Задолбила одной рукой по клавишам, сначала тихо, но быстро набирая громкость. В траве сидел кузнечик. В траве сидел кузнечик.
– Почему
В траве сидел кузнечик, зелененьким он был. Клавиша западает. Или она давно западала, просто я забыла? Фальшивит, надо настраивать, но режущие слух звуки только помогали, – лишь бы не сбиваться и долбить чеканно в ритм. Я не прерывала мелодию, представляя, что вижу свою запущенную квартирку Кошиными глазами. Неплохой район, здесь недвижимость всегда будет стоить дорого, но подобное жилье не могло произвести на него впечатление после дома, где он тоже находился в последние годы.
Продавать ее я не собиралась никогда, вообще почти о ней не вспоминала. Могла сдать в аренду – попробовали бы жильцы меня обмануть с таким-то мужем. Но в тех копейках нужды давно не было. А эта квартира, эти четыре стены и обшарпанная мебель составляли последнее в жизни «мое». Все на свете я оставила в прошлом, когда надела свадебное платье, ничего от себя и своего не оставила. Так пусть хоть угол этот пылится, нетронутый и никому не нужный, но мой. Ответила я совершенно другое:
– В случае конфискации имущества Ваня мне еще спасибо скажет, что я ее не продала.
Коша рухнул на диван – я услышала, не оглядываясь. И, кажется, он совсем не раздражался от фальшивой чеканки «Кузнечика», просто голос немного повысил, чтобы я его слышала:
– Не будет никакой конфискации, успокойтесь. И срока не будет. Иван Алексеевич еще и компенсацию выбьет за моральный ущерб – не свой, конечно, его вообще ничего не трогает. За ваши грустные глазки выбьет.
Иван выбьет, если поставит такую цель. Но меня давило:
– Мне ли не знать, что если следователи начнут копать, то обязательно накопают? Иван не ангел, мы оба в курсе, Коша.
– В курсе, – признал он. – И очень по-разному в курсе. Похоже, только вам и не доложили, в какой стране вы живете – здесь президента посадить проще, чем такого человека, как Иван Алексеевич.
Он верил в то, что говорил. А значит, верила и я. Но отнюдь не утешало. Наверное, это несправедливо, когда настоящего преступника осудить не могут. Но какое счастье, что именно этого преступника не могут осудить.
В траве сидел кузнечик, в траве сидел кузнечик. Оказывается, это очень мудрая песня. За что, интересно, кузнечик-то сидел? Он был виновен, или у него не оказалось достаточных связей? Хотя подсказка про траву давала некоторые ответы.
– И все-таки дело дошло до обыска, – заметила я.
– Пропустили. Недоработка. Исправим, виновные будут наказаны.
Легко представилось, как именно будут наказаны виновные. В траве сидел, сидел, сидел… Я бросила взгляд на светлое окно – вечер только начинается. А соседи давно не слышали, как я репетирую. Значит, надо играть чуть громче.
– Мама в больнице умерла, – сказала зачем-то самой себе. – Думаю, если бы я нашла ее тело здесь, то не смогла бы тут жить.
– Смогли бы, – он ответил и на это, хотя я ни о чем не спрашивала. – Люди вообще способны выживать в таких условиях, которых себе не представляли. Вы других мелодий не знаете, Елизавета Андреевна?