Распутье
Шрифт:
– Чего вы мне пыль в глаза пускаете, ведь сами знаете, что наше дело провалилось, к тому же с треском.
– Кто вам дал право повесить Исака Лагутина, его жену?
– Откуда вам это известно?
– Перехватили трех партизан.
– И с богом отпустили их в сопки?
– Можете проверить, сушатся на деревьях против Ивайловки.
– А насчет права, то помолчим. Здесь прав тот, у кого сила. Этих двух повесил за сынка, что в комиссарах ходит, за крамольные речи. Дом сжёг тоже за это.
– Всё ясно. Прикажи отпустить людей, я буду с ними говорить.
– Не могу возразить адъютанту
Вышли из дома. Пьяные тарабановцы брели по улице и орали во все горло похабные песни.
Устин сузил глаза, зло бросил:
– Это тоже защитники России? Другим я видел тебя, Зосим Карпович, на фронте, видел бравым солдатом, воином, просто человеком. Куда все ушло?
– Или вы прикидываетесь, или просто валяете дурака, – прищурил глаза и Тарабанов. – Я же вам сказал, что наша карта бита, бита раз и навсегда. Чего же с них хотите спросить? Я сам стал напиваться до положения риз. Да, да, ваше высокоблагородие! Я тоже устал от крови, даже палач, хоть чуть, да человек. Э, что говорить, всё летит в пропасть, и мы с вами, Устин Степанович!
– Туранов, выводи людей и гони на сходное место. Я больше не могу доверять этим пьяным бандитам. Вот куда завела вас злоба, господин поручик. Если вы не измените свое отношение к службе, то я буду ходатайствовать, чтобы вас разжаловали в рядовые.
– Напугал! Скоро все мы будем чистильщиками сапог на улицах чужих городов. Вы тоже со мной рядком сядете.
Из амбаров выводили людей. Заныло под сердцем, когда увидел постаревшую мать, белого, как болотный лунь, отца. Мать с тихим плачем подошла к сыну, припала к его груди и замерла.
– Жив! А я, стара, уже молилась за упокой. Заарестовали нас. Спаси тя Христос, ко времени поспел.
Подошел отец, хмуро бросил:
– Воевал против большевиков, сам оказался в большевиках.
– Не воевал ты, тятя, а метался. Метущимся нет сейчас места на земле. И нет третьей стены у баррикады, есть две.
– Метался, то да. За то порот, за то бит. Золото выгребли, все забрали. И это армия спасителей России! Хлеб, соль, фураж… Его, как царя в горницу, а он в ответ…
– Спокойно, тятя, всё тебе вернут. Где Саломка? В тайге? Ушла к матери, новую деревню построили? Ну и ладно. Так будет легче. Слушай, пока Тарабанов отошел в сторонку: я не белый, я уже покраснел, хотя еще не красный, но если вы мне не поможете, то погибнем и вы, и я. Сейчас я выступлю перед народом, призову вступать в ряды белых, вступать с оружием в руках. Кроме поротых, конечно. Ваше вступление покажется подозрительным, поэтому откажитесь вступать. Остальные, как один, должны вступить в нашу армию, она-то вместе с нами и сомнет Тарабанова.
Тарабанов стоял у куста акации и тягостно думал: «Устин – перебежчик? Не может быть. Монархист до мозгов и костей. Черт меня дернул изгаляться над стариками. А если он от красных? Что же делать? Поднять отряд в ружье? А вдруг он от Розанова? Тогда мне головы не сносить. Нет, Устин не может изменить присяге, он об этом не раз на фронте говорил. Он наш. Тогда надо быть с ним добрее. Но я убил Лагутиных. Как он это примет?..»
Устин уже говорил громко, подсмеивался над «войском Христовым» отца, рассказывал, какая армада у белой армии, что идет уже
– Вы не спасители России, а хунхузы! Трех парнишек конями затоптали, трех мужиков захватили, будто они партизаны, отрезали уши, языки, отрубили руки, а уж потом добили, две девки на себя руки наложили, ссильничали их казаки. Разбитый кувшин не склеить, кто их замуж возьмет? Не пойду я в вашу армию.
– Не шуми, тятя! Ты нашей армии не нужен, староват. Но не вздумай орать на сходе, сам вздерну на первом суку. Вы тоже хороши! Где мои братья: Аким, Алексей, Дмитрий? Где наша боевая молодежь? В сопки убежала? Я их и там найду. Собрали бы парней, влили бы свежие силы в отряд поручика, смотришь, и покатились бы большевики в Германию.
– Братья твои ушли в Горянку. А вы не воины, а разбойники.
– Молчи, все хороши! Жаловаться умеете, а воевать не хотите. Ничего, и без тебя наберем достаточно.
«Это посланник Розанова, тот не гнушается и стариками», – уже без тени сомнения подумал Тарабанов.
Окруженные тесным кольцом, стояли мужики и бабы на сходном месте. Устин поднялся на помост. Восторженным гулом встретили его сельчане. Раздались возгласы одобрения.
– Батюшки, енерал!
– Весь в крестах, медалях. Во дела…
– Граждане! Я прибыл к вам не для праздного разговора. Я пришел, чтобы позвать вас за собой, создать из своих земляков ударный отряд имени генерала Розанова. Вы, вместе со всеми честными людьми России, должны встать плечом к плечу, чтобы не пустить сюда диктаторов-большевиков, не пустить жидов-комиссаров, а жить бы в тайге, как жили наши деды и прадеды. Большевики на последнем издыхании пытаются еще удержать за собой Москву. Но они уже биты, они скоро побегут под крылышко чужеземных хозяев. От вас будет зависеть, быть здесь этим прихлебателям или не быть.
– Алексей Степаныч, передавай верным людям, что мы готовы записаться в белую армию, – зашептал Бережнов Сонину.
– Ты трекнулся умом, аль только начинаешь? – отвернулся Сонин.
– Это приказ Устина. Оборужимся и дадим бой Тарабанову. Не мешкай. Ты и я не записываемся, потому как пороты. Передавай и видухи не показывай.
– Так ить слышишь, что Устин-то порет? Ить врёт, а шпарит как по написанному.
– Потому и шпарит, что врёт. Передавай, но не забудь: я тебе ничего не говорил. Да шевели мозгой-то! Грызлись, пришел час – не до грызни.
– И все вы должны понять раз и навсегда, что ничего не может быть страшнее на земле, чем большевизм, который сымет с вас последние портки, бросит вас во власть антихристов…
– Гурьяныч, после сказа Устина, выходи первый и записывайся в белую армию.
– Я еще не трёкнулся.
– Это приказ Сонина.
– Всё ясно, запишусь.
– Капитоныч, как кончит, тут же выходи и записывайся к белякам.
– Я бы к ним записался, чтобы потом каждому кишки выпустить! Отстань!
– Это приказ Степана Бережнова.