Распутье
Шрифт:
От поскотины бежали мальчишки, заполошно кричали:
– Белые идут! Белые идут! Конница!
Устин Бережнов пронзительно свистнул. С луга на его свист ответил ржанием Коршун. А белые – вот они. Свалили забор поскотины, в лихом намёте несутся на мужиков и баб. Сомнут под копытами коней, раздавят мирную жизнь деревни.
Журавушка бросился в дом, выскочил с винтовкой. Для него всё равно, что белые, что красные – все враги. То же и для Устина. Устин уже был на коне, пусть без седла.
Метнулся домой и Степан Бережнов. Выскочил оттуда с булкой хлеба и солонкой соли навстречу
– Стойте, это же Устин Бережнов! Назад, кому жить охота!
– Товарищ командир, это Устин Бережнов, помните, он нас спасал под Яковлевкой от японцев? Это он! Он признал нас за белых.
– Молчать! Для него все враги, как белые, так и красные.
– Но, товарищ Петров, вам же четко сказал Шишканов, что бы ни случилось, – не трогать Бережнова, – вмешался комиссар отряда. – Бережнов – это наша оплошка, нам ее исправлять. А мы… Ну как я послушался вас?
Отряд собрался в деревне. Степан Бережнов подошел к «поручику» и передал ему с поклоном хлеб и соль.
– Милости просим в нашу деревню, чем богаты, тем и угостим. А те, кто стрелял в вас – это бандиты.
– Бандиты? Вы держите у себя в деревне бандитов! Вы все бандиты! Белых хлебом-солью встречаете? – что есть силы огрел плетью Степана Бережнова. – Молчать! Мы – красные, понятно вам, что мы – красные?! – теряя власть над собой кричал командир отряда Петров.
– А нам все едино, красные вы или белые, пришли с оружием, то встречай, – хмуро проговорил Алексей Сонин. Но тут же сжался от удара плети. – Та-ак. Значит, и красные стали похожи на белых? Было уже у нас такое, когда партизаны Мелёхина вкатили в Каменку под видом белых, чтобы проверить староверов, как они относятся к белым. Было. Вы повторяете то же, товарищ Петров? Вашу рожу я узнал еще на подходе, да чуть усомнился.
– Сволочь! Застрелю! – Но комиссар выбил револьвер.
– Подурачились, и будя! – скрипнул зубами, еще больше бледнея. – Скольких потеряли?
– Семь человек убито, трое ранены.
– Вот, товарищ Петров, ответ на вашу дурость.
Устин пустил коня шагом. Он поверил, что это белые, но на последнем выстреле узнал командира Петрова. Значит, это красные. Ну, тем хуже для них. Остановил коня. Сел на корни старого тополя, задумался. «Ну вот и началась война. Теперь она будет длиться, пока буду жив. Ушел ли Журавушка? Прав был полковник Ширяев, что не сидеть нам мирно на земле: если не свои, так чужие потревожат. Не перестрелял бы стариков Петров. У него дури хватит. Воевать не умеет, а командир. Но в деревне было тихо. Случись карательная мера, то уже лаяли бы собаки, ревела бы скотина, как это бывает при пожаре. Слышал и видел такое Устин.
– Поделом нам. Сколько раз я говорил, что это переодевание выйдет нам костью в горле.
– Это бандитская деревня, я прикажу сжечь ее! Свили гнездо в тайге и сидят, как у бога за пазухой.
– Скажи спасибо, что ты не попал на глаза Устину у Чертовой Лестницы. Не его сегодня пост, а то бы давно лежал на камнях, – прошипел Степан Бережнов.
– А кто на посту?
– Аким и Митька.
– Точно проспали «белых» аль ушли охотничать. Вот и остались мы без призору. Экую беду сотворили. Все обошлось бы без выстрелов, ушли бы Устин и Журавушка, и вся недолга, – зло шептал Бережнов, морщился от боли. Хлеб лежал у ног, соль рассыпалась.
– Расходись, мужики! – приказал комиссар. – Ну вот, Петров, все семь убитых падут на твою голову. И попробуй Бережнова назвать бандитом, он стрелял в белых.
– Попробую. Он давно бандит. У меня есть приказ схватить Бережнова и привести в штаб партизан.
– Никитину надо насладиться смертью Устина Бережнова. Это я знаю. Но я доказывал и буду доказывать, что нельзя вам быть командиром, вам даже партизаном быть нельзя! Вы – обычный каратель!
– А я докажу, что таких комиссаров, которые пытаются сюсюкать с каждым проходящим мужиком, мне не надо. Бить и вешать надо эту староверню! Бить и вешать! Я прикажу арестовать всех главарей этой деревни! – орал Петров.
– Хорошо, ты командир, но у нас есть еще и партизаны, вот и спросим у них, правы мы или нет.
А партизаны уже окружили командира и комиссара. Услышали слова комиссара, зашумели:
– Надоело нам это переодевание. Переодеваемся и в дело, и без дела. Другой сказ, когда в разведке, а так… Не гоже!
– Мы супротив этих переодеваний. За убитых придется вам отвечать, командир!
– Завел Петров моду носить две шкуры! Может быть, под двумя шкурами у него сердце беляцкое.
– Молчать! Пока еще я командир!
– Это мы можем быстро исправить. Устин Бережнов бил нас как белых, потому придираться к нему не след.
– Верна, ежли бы он стрелял по красным, тогда и спрос с него.
– Петрову захотелось покрасоваться в беляцкой форме. Любит он погоны. Хоша сам и до фельдфебеля не дослужился.
– Хватит, ребята, сами мы виноваты, что послушали Петрова. Погоны снять, бросить в речку, чтобы больше соблазну не было! – приказал комиссар. – Разводи костры, вари варево! Теперь нас эти мужики под десятью плетками не покормят.
– Пошто не покормим, – бросил Мефодий Журавлёв, – покормим. Бабы принесут всё, что есть в печах. Только вдругорядь вы уж не рядитесь в чужое платье. Сколько беды натворили!
– Помяни меня, Петров, что всё положу, но под расстрел я тебя подведу, – пригрозил комиссар.
Петров молчал. Прав комиссар, правы партизаны. Молча поел, приказал хоронить убитых. Раненых оставил под присмотром бабы Кати. Пригрозил: если, мол, кто умрет, то всю деревню спалю, всех перестреляю.
– Напугал, да ить мы пужаные! – дерзко ответила баба Катя. – Кому суждено выжить, то выживет, только от Устиновых пуль трудно лечить, они прошивают тело вовсе не там, где надо. И не кричи! Не то откажусь лечить, и вся недолга!