Распутье
Шрифт:
Князь Михаил, высокий и худосочный, шел по фронту будущих георгиевских кавалеров, нервно совал руку в мужицкие руки, пахнущие потом, человеческим и конским потом, передавал крест адъютанту, который пришпиливал их к вонючим кителям. Похоже было, что Главнокомандующему скучно вручать награды, которые честно добыли в боях его воины, досадно, что эти награды не спасут Россию от разгрома. Тогда зачем кресты, если русские терпят одно поражение за другим? Победы на австро-венгерском фронте не радовали великого князя. Он понимал, что это временные успехи, что скоро германцы одумаются, подбросят свежие дивизии, и русские покатятся
И все почувствовали никчемность и комедийность этой церемонии. Когда князь поздравил Бережнова, тот даже не прокричал, что он рад стараться, готов отдать свою жизнь за веру, царя и отечество. Он только кисло улыбнулся, такой же улыбкой ответил ему князь. Они будто поняли друг друга, князь махнул белой рукой и прошел к другому коннику. Стало скучно и обидно.
Об Устине Бережнове заговорили в дивизии и о том, что он ничего не ответил князю, и о том, что он, и верно, герой, может стать хорошим командиром. Грамотен. Стоило подумать. Но только эта выходка при награде пока сдерживала генерала Хахангдокова повысить Устина в чин унтер-офицера. Говорили и другое, что Устин Бережнов и его конь Коршун заговорены колдуном Макаром Булавиным от пуль и от сабель, от гранат и снарядов. Никто из говорящих не пытался узнать, когда погиб Макар Булавин, что за человек был Макар Булавин. Никто не подумал и о том, что человек и конь боролись за жизнь всеми для них доступными средствами. А главное, что любили друг друга, верили: человек – коню, а конь – человеку.
Второй золотой крест Георгия вручал сам Николай II. К этому кресту Устин был представлен за спасение в одном из боёв подполковника Ширяева, за проведённые самостоятельно, без командира Колмыкова разведки, где были пленены два генерала и майор.
Царь был росточком мал, рыж, но не столь скучен, как великий князь Михаил. Он весело поздравил боевых уссурийцев за их победы над врагом российским, выразил уверенность, что и впредь славные воины будут так же бить врага, защищать свое отечество. Даже больше: он, поздравляя с наградами казаков и кавалеристов, дважды награжденных Георгиевскими крестами, обнимал их, похлопывая по спине. То же сделал и с Устином. Сам пришпилил крест и с некоторой истеричностью прокричал:
– Рад, что не перевелись на Руси герои! Так я говорю, казак?
– Не перевелись, ваше величество, – улыбнулся Устин.
– Так и впредь служить, бить общего врага!
– Рад стараться, ваше величество! – гаркнул весело Устин.
– Спасибо, прапорщик…
– Бережнов, – подсказал генерал Хахангдоков. – Но он ведь всего лишь вахмистр.
– Не мешайте, генерал, – отмахнулся царь. – Устав знаю, – хлопнул Бережнова по плечу и как-то заискивающе улыбнулся.
Бережнов же ответил задорной улыбкой, будто подбадривал царя. Чего, мол, там, ты царь, я солдат, а судьба-то одна. Расколотят германцы нас, то и тебе будет солоно.
Рыжие глаза Николая понимающе улыбнулись.
И прапорщик Бережнов заказал новые погоны, мундир, стал уже полновластным командиром каввзвода, а не просто временно заменяющим выбывшего по ранению Колмыкова.
В одном из боев пересеклись фронтовые тропы Устина Бережнова и Валерия Шишканова. О, как разнились эти люди! Люди одной долины, но разных судеб. Устин Бережнов в крестах и медалях, при золотом оружии за храбрость, легко спрыгнул с седла, пустил Коршуна пастись. А Шишканов был в грязной
– Валерий Прокопьевич, как ты опустился! Ты похож не на солдата, а на бродягу, – подался назад Бережнов. – Можно и вошотой обрасти, – подал руку.
– Уже оброс. А ты будто на парад собрался. Рад гостю, пошли в наш окоп, познаешь, почем фунт лиха у пехотинца. Ты вылетел на коне вперёд, сабелькой вжик, вжик – и в отступ, а мы, пехота, серая кобылка, в деревнях не днюем, не ночуем. Наш дом – окоп, наш погост – тоже окоп. Спим в воде студёной, во вшах и голоде. Пошли, пошли, не бойся офицерские сапожки замочить, ваше благородие. Вошь, стерва, штука пользительная. Не заспишься. Голод тоже нам на руку, от него зло копится. Все сгодится. Ну, давай обнимемся. Рад тебя видеть в полном здравии и в геройстве, – обнял Устина Шишканов. – Узнал я, как ты расхристал пристава с казаками. Еще тогда понял, что быть тебе героем.
Устин видел окопы, сиживал в них не раз, но то, что увидел здесь, ужаснуло. Солдаты бродили по колено в холодной воде, а на голову сыпал холодный осенний дождь вперемежку со снегом. Спали на сырых досках. Все небриты, грязны, злы.
– Черт бы с ним, с грязью, вошотой, но ведь на винтовку по одной обойме. Попрёт германец, и отбиться нечем. Дожили. Война только началась, а уже воевать нечем.
– Валерий, какой тебя черт понес в эту коловерть, в это распутье? Ну и продолжал бы скрываться в тайге!
– Скрываться? От кого? От России, от своего народа? А кто меня научит воевать? Кто сделает народ злым, непримиримым к царю? Чтобы потом всю эту непримиримость выплеснуть в революцию, а царя и его приспешников – в грязь, в навоз. Как они нас – за борт истории. Нет, я, не будь войны, конечно, скрывался бы, ждал бы часа, чтобы поднять народ на революцию, и тот час пришел бы, но началась война – скрываться не моги. Одно – то, что Россию надо спасать, второе – учиться воевать, чтобы уж до конца спасти ее, матушку. Быть солдатом, солдатом своего народа – это сейчас главное. Народ остался без пастуха. С вашего позволения, мы будем теми пастухами. Генералы – это не пастухи, это мясники.
– Другим ты стал, понимающим, что ли, Валерий.
– Я не пошел искупать вину, которой у меня не было, ее свалили на меня ваши люди, но я зла на них не таю, они живы своим укладом, свой дом от меня защищали. Время покажет, кто был прав. А здесь мы сдюжим, должны сдюжить, – уверенно говорил Шишканов. Военную науку познаем и потом вместе с тобой перекрутим мир на другой лад. Или ты уже раздумал сделать мир иным?
– Трудно сказать, как все это будет, – пожал плечами Устин.
Подошел Коваль, молча пожал руку, поморгал белесыми ресницами, промычал:
– Вот и свиделись. Тьфу, какой дурак сунул меня в это пекло? Это всё ваши виноваты. Сволочи. И пошел я за этим полудурком, – покосился Коваль на Шишканова. – В эту грязь, вонь, кровь. Ненавижу, всех ненавижу! – хрипло бросил Коваль, лег на нары, завернулся в шинель.
– Как там у вас, еще не агитируют против войны? – спросил Шишканов.
– Пока нет. Да и трудно будет у нас вести агитацию, почти каждый пятый – кавалер Георгия. Появись большевик, то голову враз скрутят.
– У нас тоже не милуют, – свёртывая самокрутку за ветром и дождем, говорил Шишканов. – Но пора все же нам начинать.