Распутье
Шрифт:
Бережнов при этих словах вздрогнул, но смолчал.
– Мы за дружину, кою ты создал. Мы тоже в ней, но никогда эта дружина не пойдет против властей законных. Она била и будет бить только хунхузов.
– И хватит нам ходить на твоем поводке!
– Хватит! Мы уже сами выросли из тех штанов.
Гудела голосами молельня.
– Сговорились?
– Начали думать, куда и зачем ты нас ведёшь, – спокойно ответил Журавлёв.
– Ладно, ты же знаешь Сонина. Сонинский заполох каждому ведом. То он блудит, то он бражничает, на скачках деньги просаживает, теперь начал ворошить нашу братию, – хмуро заговорил Мартюшев. –
– Хоть бы уж ты-то молчал! Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. Сам хунхузишь дальше некуда! – сорвался Бережнов. – Потому молчи! Цыц! Ещё раз говорю, цыц! Вот я и думаю: а может быть, я не прав, – вдруг пошёл он на попятную.
Но люди этому не поверили.
– Может быть, я и заполошный, как вы меня называете, но не застыл в думах своих. А кое-кто из наших не токмо застыл, но еще и отупел. Дальше своего носа не видят, хоша и читают газетки. Степан Алексеич ищет брода в пожарище. Но знай же, человек, что его там нет и не было. Сгоришь, и пепел ветер раздует. Ты сам сбился, и нас сбиваешь с праведной стези. О большевиках мы разные пакости говорили, а они хотят того же, что хотел Исус Христос. Я с ними, и до конца! – отрубил Сонин и сел.
– Начнём суд по чести, – сказал Бережнов. – Моё дело сказать, что и кто есть Сонин, а ваше дело – судить. Сонин связался с дьяволом, ушел в стан книжников и фарисеев, чтобы с ними защищать власть антихриста. А это самый великий грех, коий может случиться с человеком. Предать свою братию, свой народ! Сонин сеет смуту, а за ним потянулись его дружки закадычные. Сказ один: либо пресечь смуту, либо дать ей расползаться. Сонина – на кострище. Предателя, что продался фарисеям за тридцать сребренников, – в огонь.
Прогудела последняя муха, гулко, предгрозово. Чья возьмёт?
– Григорий Мартюшев? – начал правый суд Мефодий Журавлёв.
– Смерть!
– Исак Лагутин?
– Жизнь!
– Я, Мефодий Журавлёв, то же говорю – жизнь!
– Жизнь!
– Жизнь!
– Жизнь! Жизнь, а не смерть, – хмуро сказал даже старший сын Бережнова Алексей. Против отца пошёл.
– Ежели Сонин сгинет, то грех падет на тебя, Степан Алексеевич.
– На тебя!
– Только на тебя, – хмуро бросали старики, старухи, бабы, парни, проходили мимо сурового командира, и эти слова били больнее любой плети.
Сник Бережнов. Не приняла братия его приговора. Отринула, значит, и самого тоже.
– Быть по-вашему! – зло усмехнулся Бережнов. Подумал: «Другим стал народ. Нет, не поставить с ним своё таежное царство. Пустая затея. Об этом же писал и сын Устин. Рухнула мечта. Война ожесточила людей. Знать, я делаю промашку. Думать надо, думать, Степан…»
И думал Степан. Не без дум он подвёл под судное моление Сонина. Хотел его смертью, смертью свата (в борьбе не может быть свата и брата) остановить то вольнодумство, которое неумолимо надвигалось на его братию, как волна, как снежный вал. Еретизм уже встал у поскотины [37] , только ждёт своего часа, чтобы бросить людей в безверие. И всё это пошло, как думал Степан Бережнов, от первых шагов Макара Булавина. Он и мёртвый страшил, звал мир к безверию, призывал к добру, заменив им бога. Он и мёртвый продолжал подтачивать веру Христову. А ведь все знают, что большевики сродни хунхузам. Отобрать, отдать,
37
Поскотина – изгородь, которой отделяется выгон (место, где пасется скот).
Тяжелые думы теснились в голове Бережнова, а когда он не мог ответить на те или иные вопросы, запивал. Запивал он, и когда терпел поражение. Тем более теперь, когда люди отвергли его, проходили мимо него, будто мимо покойника. Заживо похоронили.
Бережниха и сыновья спешили спрятать ружья, топоры, чтобы нечего было взять в руки бушую-отцу.
– Может, и самому стать «большевиком Христовым?» – горько усмехнулся Бережнов, когда опустела молельня. – Нет, не таков я, чтобы складывать оружие. Вся жизнь – война.
И дикая потребность вновь появилась у Бережнова – беседовать с дьяволом. Когда был трезвым Бережнов, то не принимал всерьез дьявола. Знал, что это какой-то бред. От деда Михайло слышал, что такими же бредовыми мыслями жил его прадед. Но чаще в то время, когда был в подпитии. Он мог часами говорить с кем-то, но не видеть перед собой говорящего. Бережнов же Степан воочию видел дьявола…
– Ха-ха-ха! – раздался сбоку громовой смех.
Дьявол посмел войти в святая святых – к иконам, в молельню! Опоганил!
– Ну что задумался, Степан Бережнов? Отринул народ? Ушел в стан дьявола? Такое должно было случиться. Ибо дьявол добрее бога. Ты хотел собирать «войско Христово», ставить здесь таежное царство? Выбрось это из головы! Миллионы людей, а вас горстка. Горсточка тараканов. Раздавят, и не пикнете. Мартюшев – товарищ на один час. Он хунхуз, а хунхуз не станет человеком. А кто говорит на большевиков, что они хунхузы, – не верь. Они – люди, и самые верные слуги дьявола. Ибо дьявол – это добро, а не зло.
– Хошь бы сюда-то не заходил, ить место-то святое, – устало проговорил Бережнов. – Аль бога не боишься?
– Понавесили деревянных идолов и уже решили, что здесь живет бог? Идольство то, а не божество, Степан Бережнов. У вас и царь, будь он мудрее, мог бы стать идолом. Такова уж суть человеческая: в кого-то верить, кому-то поклоняться, делать из простака идола. Взять царя: он как все люди, и труслив, и добр, и жаден. Вот и ты хотел бы стать идолом, чтобы тебе поклонялись. Но сил у тебя мало, а будь сила, то ты многим бы свернул головы, чтобы возвеличить себя, по трупам бы шагал к власти той.
– Ладно корить, пошли в боковушку [38] , – повел дьявола в свою келью, где столько было дум передумано.
Думал: «И правда, что дьявол, выходит, мудрее бога. Ишь ты, идольство! Люду нельзя выпрягаться – забуянит…» Шел по двору устало, тяжело шаркая ногами. Домочадцы смотрели вслед неугомонному старику, молчали.
В боковушке, что была пристроена к амбару, нацедил из бочки в жбан медовухи, протянул невидимому собеседнику:
– Пей, сатана! За что пить-то будем: за мое здравие аль за упокой?
38
Боковушка (боковуха) – пристройка.