Распутин
Шрифт:
Так они размышляли: великий князь – об убийстве царицы, думские лидеры – о возможном убийстве царя... Все это уже носилось в воздухе.
И царя об этом предупредили. 10 февраля, перед отъездом в Ставку, царь принял друга детства и юности – великого князя Александра Михайловича, родного брата Николая Михайловича. И он сказал Ники слова пророческие: «События показывают, что твои советчики продолжают вести Россию и, следовательно, тебя к неминуемой гибели...»
Но царь их не услышал.
22 февраля Николай в последний раз – императором –
В поезде его, как всегда, ждало письмо Аликс «22 февраля 1917... Какое ужасное время мы теперь переживаем... Еще тяжелее его переносить в разлуке – нельзя приласкать тебя, когда ты выглядишь таким усталым и измученным...»
Она по-прежнему жила встречами с «Нашим Другом». Только теперь это были встречи на его могиле... «Что я могу сделать? Только молиться и молиться... Наш дорогой Друг в ином мире тоже молится за тебя, так Он еще ближе к нам... Но все же как хочется услышать Его утешающий и ободряющий голос!.. Да хранят тебя светлые ангелы, Христос да будет с тобой, и Пречистая Дева да не оставит тебя! Наш Друг поручил нас ее знамени...»
Теперь они часто ходили на его могилу – царица, Подруга и великие княжны. И стены строящейся церкви защищали их от чужих глаз...
«26 февраля 1917... Ходили на могилу Нашего Друга. Теперь церковь настолько высока, что я могу стать на колени и молиться там спокойно за всех вас, и дневальный меня не видит... Чувствуй мои руки, обвивающие тебя, мои губы, нежно прижатые к твоим. Вечно вместе и неразлучны...»
А в Петрограде уже начиналась революция – недаром грозил столице мертвый «Наш Друг».
И 2 марта, когда Петроград уже был заполнен бушующими толпами, когда царский дворец уже окружила восставшая солдатня, когда поезд с беспомощным царем уже был заперт на станции Дно, и все командующие фронтами уже потребовали его отречения, и из Думы уже выехали за этим так ненавидимый ею Гучков с Шульгиным, она послала Ники из Царского Села письмо, в котором была важная приписка: «Носи Его крест, если даже и неудобно, ради моего спокойствия...»
Эпилог
В марте 1917 года мир стал другим... Арестованные Ники и Аликс жили в Царском Селе, где «гражданин Романов» добросовестно убирал снег, гулял по парку, читал жене и детям вслух по вечерам и, может быть, впервые был тайно счастлив. Она же изнемогала от унижения, «иссохла и поседела», как напишет впоследствии в письме...
Подругу увезли в Петропавловскую крепость.
Великий князь Николай Михайлович вернулся из ссылки – как и предсказывал ему Терещенко, «все лопнуло». В середине марта он на извозчике (автомобиль «реквизировали») поехал на набережную Мойки – к Юсуповскому дворцу. Историк решил сам поглядеть на место убийства, о котором ему столько рассказал молодой Юсупов...
Феликс и Ирина тоже недавно вернулись из ссылки, и убийца Распутина наслаждался всеобщим вниманием. Николай Михайлович записал в дневнике: «16. 3– 17... Ирина и Феликс в восторженном настроении духа... был у них, подробно осмотрел место драмы. Невероятно, но они спокойно обедают в той же столовой...»
В конце концов, что особенного случилось: барин пристрелил обнаглевшего мужика. Сколько
И уже шла охота за богатством «Нашего Друга». Масла в огонь подлил Симанович – Белецкий показал, что «лучший из евреев» поведал ему по секрету: «Средства семье покойный оставил очень хорошие... до 300 000 рублей». И Чрезвычайная комиссия добросовестно искала в банках распутинские деньги.
В «Том Деле» остались бесконечные запросы Комиссии во все крупные банки – Союз провинциальных коммерческих банков, Кавказский банк, Петроградское городское кредитное общество, Русско-Азиатский банк, Московский купеческий банк... Остались и ответы – одни и те же: «Банк имеет честь уведомить Чрезвычайную следственную комиссию, что на имя Григория Ефимовича Распутина-Нового, его жены Прасковьи Федоровны Распутиной-Новой, детей его Варвары, Матрены и Дмитрия Распутиных-Новых и племянницы его Анны Николаевны Распутиной... никаких вкладов и ценностей, а также и безопасных ящиков (абонированных сейфов. – Э. Р.) в банке не имеется».
Так и не нашли распутинского богатства. Потому что... не осталось после него никакого богатства! Права была великая княгиня Ольга, когда написала в своих воспоминаниях: «После него ничего не осталось, и Государыня дала деньги сиротам». А сотни тысяч, проходившие через руки мужика, осели в ресторанах, где кутил он, заглушая страх смерти, в цыганских хорах, у бесконечных просителей (чаще – просительниц), которым он бессчетно давал деньги. Презираемые им деньги... Остались они и в санитарном поезде царицы, и в лазарете Вырубовой. Но главное, как справедливо показывал Филиппов, они прилипли к рукам его «секретарей» – и в первую очередь того же Симановича. И конечно же таинственной женщины – Акилины Лаптинской. Она не только обрядила Распутина в последний путь, но, видимо, и распорядилась остававшимися в доме средствами.
Как только началась Февральская революция, Акилина, знавшая все тайны этого загадочного человека, прошедшая с ним весь путь от молельни под конюшней до дворца «царей», исчезла из Петрограда – растворилась в хаосе новой жизни.
Узнав об отречении, тотчас покинула Царское Село и Воскобойникова. Как показала Феодосия Войно: «3 марта Воскобойникова исчезла из лазарета и более туда не возвращалась».
Семья Распутина встретила революцию в Петрограде. Прасковья вскоре уедет в Покровское – вступать в права наследства. В архиве сохранится опись жалкого распутинского имущества, произведенная в ее присутствии... Уже после большевистского переворота возвратится в Покровское с войны Дмитрий.
А потом жена, сын и дочь Распутина Варвара будут высланы большевиками в Салехард. Там погибнет сначала Прасковья, потом Дмитрий – от цинги... Варвара вернется в родное село, потом следы ее надолго потеряются и обнаружатся лишь в начале 60-х годов в Ленинграде, где она умрет в безвестности.
Но старшая и любимая дочь – Матрена – окажется достойной дочерью Распутина. Она тоже сыграет роковую роль в судьбе Царской Семьи...
Находясь под арестом в Царском Селе, Аликс уже не могла навещать могилу «Нашего Друга». Но теперь он сам навещал ее – во снах.