Рассказы

Голиков Олег Игоревич

от своей группы, словно каменное изваяние застыл на Гревской площади. Его загорелое

лицо с ужасным шрамом от старого ожога не выражало никаких эмоций, хотя сердце

билось так быстро, что пришлось два раза глубоко вздохнуть, чтобы немного

восстановить ритм.

С детства он мечтал попасть в Париж. Точнее, не с самого детства, а с того момента, когда

будучи в седьмом классе, он к удивлению взрослых довольно быстро прочитал самый

драматический роман Гюго. Потом

более внимательно перечитал ещё раз. И потом снова

и снова, не реже раза в год переосмысливал злоключения героев из далёкой почти

сказочной Франции.

Сказать, что это было его первое настоящее сексуальное и духовное переживание

означает не сказать ничего. В его пионерской юности до прочтения «Собора Парижской

Богоматери» не было ничего особенно яркого – обычные будни советского школьника,

состоящие из магниевых взрывпакетов, неловкого задирания наливающихся спелым

соком одноклассниц, школьных утренних линеек, записей в дневнике, выводимых с

помощью каких-то немыслимых смесей и тайного курения с обязательным заеданием

табачного аромата калёными семечками. Пожалуй, единственным его настоящим

увлечением и даже страстью было чтение. Всё остальное он проделывал, скорее, из

чувства солидарности, граничащего с обречённостью на стадное существование,

прививаемое с первых лет жизни каждому советскому человеку.

Но книги – книги были его территорией, куда не было входа никому. Конечно, это

необычное для подростка увлечение отличалось известной сумбурностью, которая на

самом деле и придавала нужные для духовного созревания оттенки – язвительный Чехов

чередовался с наивным Майн Ридом, а недочитанный Фадеев мог быть легко заменён на

загадочного Гоголя или фееричного Свифта. Но всё это было не то – он постоянно

чувствовал, что чего-то не хватает во всей этой разношёрстной прозе, должно быть нечто

более грандиозное, более искреннее и возвышенное.

И вот, наконец, свершилось – с первых страниц романа Гюго он понял, что впереди его

ждёт настоящее открытие, настоящее переживание, которое несравнимо ни с робкими

поцелуями тоненькой девочки в пионерлагере, ни с пряным ароматом сигарет «Кэмэл»,

наполнивших киоски «Союзпечати», ни даже с редким вниманием признанной классной

красавицы Оксаны, которая сидела с ним за одной партой. И его надежды были

оправданы – на последних страницах романа он тихо и с удовольствием плакал, не

ощущая своих слёз. А после второго прочтения пришло устойчивое ощущение всеобщей

красоты и величия человеческого одиночества, которое не покидало его всю оставшуюся

жизнь.

С тех пор он прочёл этот роман раз двадцать, и каждый

повтор открывал всё новые грани

трагикомедии под названием «жизнь». Даже когда он, единственный выживший после

падения горящего вертолёта в Афганистане получал свой орден «Красной звезды»,

возникшее на мгновенье чувство горечи о погибших товарищах, не шло ни в какое

сравнение с всепоглощающими переживаниями за судьбу прекрасной Эсмеральды и её

вновь обретённой матери. Поэтому Париж, Гревская площадь и, конечно же, сам Собор

Парижской Богоматери, стал его мечтой, которая сегодня, благодаря турагентству

«Вояж», превратилась в действительность.

…Услышав, что группа отправляется на пешую экскурсию по городу, он подошёл к

руководителю и сказал, что вернётся в гостиницу самостоятельно. Не слушая аргументы

экскурсовода, робко пытавшегося вернуть заблудшую овцу в стадо, он сухо попрощался,

отошел в сторону и, закурив, снова впился взглядом своего единственно здорового глаза в

восстановленный после бесчинств парижских коммунаров Отель де Виль, в котором

нынче расположилась мэрия Парижа.

Современная Гревская площадь никак не соответствовала его представлениям о месте

многочисленных аутодафе – она была ничтожно мала по сравнению со щедрым размахом

российских площадей, заставлена разномастными работами современных флористов и

архитекторов, и только само мрачноватое здание мэрии немного компенсировало его

лёгкое разочарование. Отдав должное великому месту, названному самим Гюго символом

жестокого и кровавого правосудия, он направился к главному объекту своей жизни,

который светлел неподалеку на фоне свинцового парижского неба.

Возле знаменитого храма было полно туристов, но он совершенно не замечал

посторонних. Внимательно осмотрев фасад с потрёпанными временем горгульями, он,

внутренне трепеща, направился в тёмный провал внутренностей Собора, скрывающихся

за массивными деревянными дверями. Внутри было на удивление тихо, и очень мало

народу. Он с удовольствием сел на массивную деревянную скамью, и стал разминать

больную ногу, мысленно пробуя на вкус любимые с юности строки:

«…Великие здания, как и высокие горы – творения веков. Часто форма искусства успела

уже измениться, а они все еще не закончены, тогда они спокойно принимают то

направление, которое избрало искусство. Новое искусство берется за памятник в том виде,

в каком его находит, отражается в нем, уподобляет его себе, продолжает согласно своей

фантазии и, если может, заканчивает его. Это совершается спокойно, без усилий, без