Рассказы

Мовсина Олеся

Нет, он сам знал, что это не так. Второй просто не было. Её не должно было быть. Наконец-то кончился затянувшийся нелепый сон, так и должно было случиться. Именно здесь, в запертом помещении, откуда она ни сбежать, ни украсть её никто — всё правильно. Как пришла, так и ушла: во сне, незаметно и непонятно.

Егор спустился, присел на пустую скамейку. Катя, наверное, будет плакать. Может быть, даже начнёт искать девочку по всему вагону, поднимет шум. Это будет настоящее горе матери — ведь для неё давно уже исчезло понятие наша не наша. Это

будет…

Егор ёжился, скрёб подбородок ногтями, не решаясь разбудить жену. И когда в дверь постучала кулаком проводница, предупреждая пассажиров о скором прибытии, когда Катя заворочалась, просыпаясь, потирая затёкшую шею, он ещё на что-то надеялся. Он пытался выставить улыбку жене навстречу, пытался хоть как-то ухватиться, продлить секунды спокойствия, последние перед катастрофой, протягивая руку, бездумно поглаживая золотисто-охристых медвежат на лимонной пижаме своей единственной дочери.

Екатерина третья

— Прошу обратить внимание, сегодня самая подходящая погода для автобусной прогулки, — всей роскошью своего пронафталиненного платья Кира плюхнулась на гостевой стульчик.

Лобанов в ответ уныло наморщил лоб:

— Хватит трепаться, сгоняй лучше за сигаретами.

— Сдурел, Лобстер? В таком виде — куда я сгоняю?

— Ну, Кирюш, ну, плиз, будь ласточкой, — жалобно щуря глаз, заныл Лобстер.

— Не-е, лучше я твои картины покараулю, а ты сбегай.

Лобанову такой ход был не по душе:

— Вдруг клиенты?

— Что я их не задержу, что ли? — она притянула к себе портрет ангелоподобного ребёнка — мальчика или девочки — и мягко уткнула его в бордовые складки своего наряда.

— Анатоль Петрович-то где? — уже готовый привстать согласился художник.

— А-а, внучку пошёл встречать, — горестно тряхнула кружевной рукой Кира, потом аккуратно, одним мизинчиком отёрла с глаз девочки-мальчика беззащитные капли-снежинки.

Пока Лобстер бегал на ту сторону проспекта, Кира забавлялась, разговаривая с портретом. Парочка средних лет обернулась раза два — проходя, остальные туристы текли ровным многослойным потоком.

— Как он её встречает, я что-то не пойму, — Игорь с хрустом почал сигаретную пачку.

— Кто? А, Катю-то? Да никак не встречает, — Кира начала водружать портрет на прежнее место. — Стоит у ворот школы, когда она выходит, и смотрит, смотрит.

— Скажите, а вы какая Екатерина, Первая или Вторая? — звякнул мимо чей-то мальчишеский голос.

— Третья, — огрызнулась Кира не оборачиваясь. — У него же Мишка, сын, с женой развёлся, она дочку забрала и никому не даёт.

— В смысле? — не понял Лобанов.

— Ой, Лобстер, а то ты не знаешь, как это бывает. Мошт, он гулял или ещё чего, обида там у неё какая-то страшная. И она запретила Кате общаться с папашей, а заодно и с ними со всеми.

— Здрасьте, а бабка-то с дедом при чём? — попыхивая, удивился Игорь.

— При чём, при чём, воспитали развратника сына — внучку

не трожь… Холодно, — и она стала тормошить сумку в поисках перчаток.

Игорь докурил и вернулся к прерванной работе. Шестой портрет Джонни Деппа выходил у него лучше прежних.

Лобстером его прозвали даже не из-за фамилии. В составе пьяной компании он учинил однажды переполох в ночном супермаркете. Пока остальные справлялись с дилеммой — маслины зелёные или чёрные, а если так, то с косточкой или без, Игорь прильнул к баночке маринованных лобстеров и стал выкрикивать на весь отдел, что эту, мол, хрень полагается подавать к столу вместе с каперсами. Каперсов в магазине не оказалось, Лобанов взялся возмущаться, и после пятнадцатиминутного показательного выступления для испуганных продавцов и вялого помощника администратора, друзья увели его в ночь, от греха подальше. Конечно, никаких каперсов ни с лобстерами, ни без — Игорь отродясь и не пробовал, всем было смешно, вот прозвище и пристало. А может быть, это только анекдот, плод его недосублимировавшегося творческого потенциала, — скучая, подумала Кира.

— Помню, он тогда только ушёл из театра, мы с ним первый год тут начали екатеринить. Сколько уже — шесть? — нет, семь, если в школе она, семь лет как…

— Кто? А, внучка его? — не отрываясь от рисунка бормотнул Игорь.

— К нам подошла здесь какая-то журналистка, или соцопрос какой-то был, не помню… И вот она спрашивает: «Что важного происходит в вашей жизни…» или как-то так. А! Она его ещё тогда Петром Первым назвала, он обиделся.

— Анатолий-то? — улыбнулся Лобстер.

— Ага. Говорит: «У меня, мол, внучка родилась, это самое важное событие в моей жизни». Она: «И что вы сейчас ощущаете?» А он: «Необыкновенную лёгкость».

— Чё, пра-ально, — усмехнулся Игорь.

— Конечно, правильно, — вдруг непонятно на что разозлилась Кира. — Невестка чуть ли не в реанимации лежала после тяжёлых родов, а у него — лёгкость! Всё у вас, у мужиков, необычайно легко.

Лобстер не понял:

— Чёй эт-ты вдруг?

— Мой тоже, помню, свекор носился, — божий бычок. У Вовки колики, аллергия страшенная, я ночами вообще не спала. Только, помню, днём утрясёшь малого, прикорнёшь рядом, а свёкор тут как тут: здрасьте вам: «Кирюха, ты всё дрыхнешь, засоня. Я тебе апельсинов принёс». Это при нашей-то аллергии! Я пока кормила, сама на одних кашах да бульонах полгода сидела.

— Да, наверное, мне этого не понять, — покачал головой Лобстер на Кирин гневный выпад. — Но они же всё это не со зла, из лучших, так сказать, побуждений.

Две девицы, плещущие смехом во все стороны, притормозили над Игорем.

— Почём у вас Джоннидеппы?

— Наверна оптом деше-евле! — выплеснули обе одновременно.

Лобстер оглянулся, оценил полную коммерческую бесполезность девчонок, но произнёс для порядка.

— Желаете портретик?

— Желаем, желаем, — заходясь своим неуёмным жизнелюбием, завсхлипывали девчонки.