Рассказы (-)
Шрифт:
Весь экипаж гукора был на палубе. Гвоздев приказал спускать шлюпку, а сам с бьющимся сердцем оглядывал в подзорную трубу окрестности. Вон аккуратно сложенные деревянные обломки судна. Вон в тени искореженных ветром сосен четыре креста и на них венки... Гвоздеву показалось, что они из свежей весенней хвои и полевых цветов. "Значит, тут... Значит, живы мои ребята, раз украшены заново могилы и крестов под соснами не прибавилось..."
Боцман доложил, что шлюпки готовы, и Гвоздев торопливо спустился в свою капитанскую восьмерку52. Унтер-лейтенант Бахметьев сел за
Гвоздев с нетерпением оглядывал разворачивающуюся перед ним картину. Небольшая долина между внутренним склоном мыса Люзе и дюнами была обработана - частью вспахана, частью разбита на гряды, и кое-где уже зеленели всходы.
– Молодцы!
– похвалил Гвоздев.
– Не сидели сложа руки... Вишь ты, десятин пять обработали! Когда я отсюда уезжал, здесь только трава росла по пояс... Да где же сами наши земледельцы?
– Небось дрыхнут, сударь, - насмешливо сказал загребной.
– Чего им? Начальства при них нету.
Гвоздев промолчал. В следующее мгновение ему открылся вид на "редут". Вал был покрыт зеленым дерном. Русский флаг развевался на сигнальной мачте, мосток через ров был поднят, и за плетеными турами бруствера виднелись пушки.
– Смотри ты, какую фортецию соорудили!
– восхищенно сказал Гвоздев, а гребцы от удивления сбились с такта.
– Нажимай веселей, ребята! нетерпеливо добавил лейтенант и с тревожным недоумением приставил к глазу зрительную трубу.
– Да куда же девались люди?
– пробормотал он.
В трубу Гвоздев заметил, что за бруствером кто-то, несомненно, есть, он мог различить то шапку, то руку с фитилем. Судя по всему, люди притаились за бруствером у заряженных пушек.
Высадившись на берег, Гвоздев, Бахметев и человек пятнадцать матросов направились вверх по зеленому склону к "редуту".
Звонкий собачий лай приветствовал их приближение. По зеленому валу, перепрыгивая через амбразуры, носилась небольшая черная собачонка, яростно лаявшая на приближающихся людей. Но за бруствером по-прежнему не было никакого движения. Гвоздеву стало не по себе.
"Черт его знает, что там такое?
– подумал он.
– Вот как шарахнут по нас картечью - и царствие нам небесное..."
Но тут в амбразуре, над дулом пушки, появился человек и прокричал в рупор:
– Стань все на месте, а то картечью! Что за люди и зачем к нам идете?
Гвоздев узнал Ермакова, но на всякий случай приказал своим остановиться.
– Иваныч, здравствуй!
– крикнул он.
– Хорошо же ты встречаешь своего командира, нечего сказать!
Ермаков некоторое время молчал оторопело.
– Батюшка, Аникита Тимофеевич! Вы ли это, сударь?
– закричал он, бросая рупор в сторону.
– Я, как видишь, - отвечал Гвоздев.
– Может, ради старого знакомства не станешь в меня палить?
Все семь моряков показались над бруствером и на разные лады приветствовали Гвоздева. Ермаков провалился за вал, мостик опустился, бывший рулевой перебежал ров и кинулся навстречу Гвоздеву. Однако мостик тотчас поднялся, и все шесть остальных матросов не покинули своих боевых
Гвоздев и все остальные бегом бросились навстречу Ермакову. Ему не удалось рапортовать Гвоздеву, как князю несколько лет назад. Матросы обступили его со всех сторон, а лейтенант крепко обнял Ермакова.
– Сударь... сударь...
– проговорил до слез растроганный бывший рулевой и наклонился, стараясь поймать и поцеловать руку своего командира.
Черная собачка, видимо опасаясь за Ермакова, негодующе лаяла на Гвоздева и его спутников.
– Что же вы, идолы, чертовы дети, по своим хотели стрелять?
– сердито спросил у Ермакова загребной.
– С жиру, что ли, побесились? Вот всыплет вам сегодня наш боцман горячих на баке, сразу мозги станут на свое место.
– Ну, по разговору окончательно видать: свои, - улыбаясь, сказал Ермаков, по лицу которого все еще текли слезы.
– Да уж, само собой, не турки, - не унимался загребной.
– Пошла ты прочь, клятая!
– крикнул он на черную собачонку, норовившую куснуть его за ноги.
– Помолчи-ка, братец!
– строго сказал ему Гвоздев.
– А все же, Иваныч, в честь чего хотел ты нас угостить картечью?
– Ох, сударь, - отвечал Ермаков, - мы уж раз своим рассейским доверились, да обожглись... И второй раз нас хотели врасплох ночью взять, той же осенью. Вот, сударь, - он показал Гвоздеву изувеченную кисть правой руки со скрюченными пальцами и добавил: - Я-то легко отделался, а Петрову глаз пулей напрочь выворотили. Не знаю, как жив остался. Ежели бы не Жучка, - кивнул он на собаку, - всем бы нам не быть живыми. И ты на нее, почтенный, не махай, - строго сказал загребному Ермаков.
– Она, брат, свое дело сполняет.
– Ну-ну, - удивился Гвоздев, - видно, вы тут, ребята, не как у родной мамки жили. Занятные у вас дела...
Окончательно убедившись, что на этот раз его окружают действительно свои и никакой измены нет, Ермаков крикнул на "редут", чтобы опустили мостик. Через минуту "островитяне" и вновь прибывшие моряки обнимались, хлопали друг друга по спинам и угощались табачком из дружелюбно раскрытых кисетов. Даже сердитый загребной сменил гнев на милость.
Как только миновал первый восторг встречи с земляками, "островитяне" столпились около своего бывшего мичмана. Один лишь Петров держался в сторонке, стыдясь показаться с повязкою, прикрывающей выбитый глаз.
Лейтенант объяснил, что он много лет прослужил на юге и, только вернувшись на Балтику, узнал, что матросы все еще на острове. Он расспрашивал "островитян" и шутил с ними, радуясь, что встретился с близкими и дорогими ему людьми.
Подозвав угрюмого Петрова, Гвоздев сказал, что нечего ему прятаться и стыдиться раны, полученной в бою за отечество.
– А как твое мастерство, Петров?
– спросил он повеселевшего марсового.
– Я ведь помню, какую ты преискусную резьбу делал для покойной нашей бригантины.