Рассказы
Шрифт:
…Она плетет ковер. И раз за разом пытается затянуть безобразную дырку, зияющую прямо посреди узора…
Два пустых бокала за праздничным столом. Темнота. Серый рассвет, пробивающийся из лоджии. Посапывание Даниэллы. Утро.
Госпожа Кормилица долго трясла ее руку и заглядывала искательно в глаза. Ее вещи были уложены еще вчера, и вместо двух сумок, с которыми Элиза приехала на Трон, поклажи оказалось на четыре больших чемодана.
Госпожа Кормилица улыбалась, и на дне ее глаз Элиза обнаружила печальную зависть. Сегодня вечером они улетят вместе. Сегодня вечером.
Очень трудно было решиться на эту Игру. И – невозможно отказаться.
Девчонки расступились при ее приближении. Им не положено знать – иначе умрут от тоски и зависти… Они расступились, потому что вот уже полгода она не Играла. А сегодня вытащила мяч и пристроилась к общей компании.
В парке царила весна. Торжественной молчаливой процессией они шли мимо самшитовых изгородей, мимо вечнозеленых кипарисов и весенних акаций, шли по аллеям, которые Элиза изучила до последнего шага. Шли к павильону; легко слетел с петель новенький замок, изнутри повеяло затхлым – но лампы уже горели вполнакала, и девочки, толкаясь, переступали порог, бегали, топали и с разгону катались по паркету, как по льду…
Элиза была последней. Она помедлила – и оглянулась. Пели цикады. Стоящий за ее спиной мужчина хотел что-то сказать – но промолчал. Ей вспомнился последний сон. Она много раз себя спрашивала, случайно ли прихотливый танец стократно измененной реальности свел ее с этим человеком. И что за ритм, что за нити их связывают, и не для того ли затевалась вся эта игра звонких мячиков, чтобы сейчас, в темнеющем парке, она обернулась и увидела его лицо?
Его лицо… Он будто просчитывал в уме уравнение с тремя, нет, с сотнями неизвестных, с тысячами…
– Решаете задачку? – улыбнулась Элиза.
– Мою задачу невозможно правильно решить.
Его лицо было очень близко, и ей показалось, что он стареет. Рывком. На много-много лет. Но с парке смеркалось, а сумерки обычно лгут.
– Играем!
Море огней. Она жалела, жалела, жалела… Она пропустила так много; она сама себе укоротила время свободы и беззаботности, время, когда летают мячи, когда хочется смеяться и плясать, и лица подруг кажутся милыми, родными…
– Я! Знаю! Пять! Имен! Мальчиков!! – Я! Знаю! Я! Пять! Знаю! Имен! Пять!..
Расплетенный ковер с бесконечным множеством узелков. Разбегающиеся нити…
Что за ОШИБКА случится сегодня – в курсах ли валют, в направлении рек, или в парламентском голосовании? Или безвестная негритянка в глухой деревушке родит вместо девочки – мальчика – все это мироздание, разминаемое, будто шкура в руках кожемяки…
Ей не было страшно. Было весело и легко. Тук-тук-тук… – Я… знаю… Я ничего не знаю.
– Элиза!!
Все мячики в зале исчезли. Остался один – у нее в руках. И вот она идет, шествует, плывет по паркету – повелительница мира…
«Миром очень трудно повелевать». – Пять!Номеров! «Мою задачу невозможно правильно решить.» Пауза. Что за пауза, ведь именно сейчас он должен выкрикнуть решающее, пятое слово.
Она не видела его лица.
– РЕЙСОВ! – тугая волна звука захлестнула зал, едва не сбивая Элизу с ног.
Его ли это голос? Или
– Одиннадцать ноль один! – голос едва удерживался на грани срыва.
– Одиннадцать ноль два! Одиннадцать ноль три! Одиннадцать… Обморочное состояние. Ползут, расползаются швы мироздания. «Система… дисбаланс… в тартарары.» Ей казалось, что она смеется. Маленький голубой шарик кружился у нее на ладони. Падал, падал, падал… самолет компании «Эо» падал, неуклюжий, как все птицы… с отказавшими моторами… Она подставила ладонь и удержала его – в нескольких метрах над бешено несущейся землей.
– Мы вернемся через неделю, – сказала мама. – Не дразни тетушку и делай уроки вовремя. А летом мы поедем вместе в круиз.
– Если бы твоя мама не боялась самолетов, – засмеялся отец, – мы бы обернулись быстрее.
Багажник чавкнул замком, машина выехала за ограду дома с красной черепичной крышей и развернулась, чуть не задев стоящий напротив автомобиль. Девочка помахала рукой на прощание и поднялась на крыльцо. В кресле-качалке лежал плед старой и немного выжившей из ума тетушки, толстая книга в черном переплете, которую тетушка читала с утра до вечера, причем одну и ту же страницу и круглый резиновый мяч, которым тетушка, измученная артритом, разминала пальцы. Девочка пару раз подбросила мячик.
Сероглазый мужчина, сидевший за рулем автомобиля, что стоял напротив дома, улыбнулся и прошептал:
– До скорой встречи Ксения, до скорой встречи на Троне…
Девочке показалось, что мячик, перед тем как упасть ей в ладонь, на миг повис в воздухе. Она мотнула головой, отгоняя наваждение и разметав густую черную гриву волос и уронила мяч в траву.
Альфа-Ромео
У этого вечера был привкус тухлятины. И сумерки сгущались гнилые. Мотор заглох прямо посреди проселочной дороги. В салоне зависла тишина, чуть сдобренная шорохом шин. Дряхлый «Альфа-Ромео», тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, прокатился по инерции несколько десятков метров, потом угодил колесом в выбоину и встал. До населенного пункта Смирново оставалось пять километров. Миша вышел из машины, подпер капот железной распоркой, осторожно подергал провода, потрогал пальцем клеммы аккумулятора. Снова сел за руль и снова включил зажигание. Стартер зачастил свое «тик-тик-тик», но мотор не отзывался. Стремительно темнело. Миша вытащил фонарь на длинном поводке, но, даже подсвеченные веселеньким белым светом, внутренности капота оставались все так же загадочны и темны.
– Дул бы ты отсюда, – сказали за спиной. Голос был молодой и нехороший; холодея, Миша обернулся. Парень был под стать голосу – коренастый, коротко стриженный, с широкой, как бревно, шеей.
– Дул бы ты отсюда… Чего встал?
– Машина обломалась, – сказал Миша как можно спокойнее и независимее. Парень подошел. Заглянул в раскрытый капот. Неожиданно мирно предложил:
– Толкнуть? Миша согласился. Парень толкал, как паровоз. На живой силе Ромео проехал метров пятьсот, потом дорога пошла под гору и машина покатилась самостоятельно. Мотор молчал. Колеса подпрыгивали на выбоинах и кочках, инерция быстро гасла, но автомобиль еще катился, когда фары выхватили из темноты человеческую фигуру. Миша инстинктивно тормознул. Парень, Мишин добровольный помощник, стоял теперь перед ним на обочине, и никакими естественными причинами невозможно было объяснить его появление здесь, на пути машины, которую он же минутой назад разогнал с горы. У вечера был привкус тухлятины; Миша облизнул сухие губы.