Рассказы
Шрифт:
Видит Осирис, тяжелый выдался год, да. Саранча, засуха, моровая язва, потом жрецы опять что-то намудрили со своими опытами. И смех, и грех, но из-за их оплошности чуть до народного бунта не дошло. Додумались вылить какую-то гадость в Нил. Вода стала кроваво-красной, перепугав честных египтян до полусмерти. Аменхосеф из-за этого случая сильно поругался с братом. Впрочем, верховному жрецу Птаха в этом году изрядно перепало и от отца.
Наказания заслужили многие, это правда. Тут год от года трудишься, воюешь, строишь храмы богам, но чья-то лень и безответственность, точно песчаная буря, уничтожает плоды трудов твоих.
Зачем, если не в твоих силах сохранить жизнь любимому первенцу? Владения Рамзеса простираются ныне от Сирии на севере до Нубии на юге. И только Аменхосефа нет рядом. И Нефертари тоже.
Управлять ли боевой колесницей или собственной судьбой, какая разница? Отчего-то Рамзесу всегда казалось, что и то и другое удается ему с равной степенью легкости. Ни разу не опускались руки. И вдруг такое черное жестокое мучение…
Нефертари, скоро ты встретишь нашего сына в загробном мире. Он так скучал по тебе, прекраснейшая из женщин. Веришь, я сам до сих пор тоскую по тебе, любимая, и иногда в ночи называю своих женщин твоим именем. Они не обижаются, нет.
Царя отвлек от печальных мыслей какой-то посторонний звук, чей-то настойчивый голос.
— Кто там? — строго спросил Рамзес.
— Моисей и брат его Аарон.
Великий Фараон воздел очи к небу.
Еще одна казнь египетская! Вот ведь упертые люди!
— Отпусти народ мой!
— Отстать от меня, сын израильский, у меня сын умер.
Этот косноязычный странный человек вызывал у Рамзеса вовсе не гнев или раздражение, а скорее недоумение смешанное с любопытством. В лучшие времена царь непременно бы подискутировал с ним на божественные темы. Рамзесу всегда казалась спорной идея об единственном боге израильтян. Мир слишком велик и разнообразен, чтобы им можно было управлять единолично.
— Господь наказал весь народ египетский, жестокосердный фараон! Умерли все первородные сыновья…
— Ну да. Ведь была чума. Она забирала всех подряд, не считая по очередности рождения, — устало возразил Рамзес.
— Это Господнь наш…
Нельзя сказать, чтобы Аарон так уже сильно превосходил брата в ораторском искусстве. Да и аргументов в споре ему зачастую недоставало.
— Не исключено. Моровое поветрие — это кара богов, — согласился фараон.
И подумал: "Тогда твой Господь точно к этому делу приложился"
— Отпусти мой народ!
Теперь воззвал сам Моисей.
Хороший у него был голос — мощный и густой бас. Словно рев боевых труб.
— Но куда ты поведешь Израиль? — полюбопытствовал египетский царь.
— В землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед.
— Это где ж такая есть?
Мосисей смутился под пристальным пронзительным взглядом Рамзеса.
— Мы пойдем в Палестину.
— Хм… А ты ничего не перепутал, израильтянин? Может, ты не так понял своего Бога? Я, например, бывал в тех краях во время хеттских войн и не видел ни молока, ни меда. Только голые камни и чахлые кустики. Ну, разве что отвоевать Ханаан. Но народ там сильный живет, в хорошо укрепленных городах, — честно предупредил фараон.
— Нам поможет Господь, — авторитетно заявил Аарон.
Глаза израильтянина горели фанатичным огнем. Что бы там ни болтали жрецы Амона, Ра, Птаха и Сетха, но это
Ну, как это так — вдруг сорваться с места и уйти вслед за каким-то безвестным пастухом? И куда? В Палестину — землю, словно специально созданную для войн и кровопролития! Через пустыню, с женщинами и детьми, со старцами. Безумцы!
— Ты погубишь свой народ, Моисей. Ты это понимаешь? — спросил Рамзес.
— Бог наш велик и всемогущ, он не оставит избранный свой народ, — заявил Аарон
— Хм… А скажи мне, израильтянин, твой Бог может воскресить мертвого?
— Может, — без доли сомнения подтвердил иудей. — Для Него нет ничего невозможного.
— А если я попрошу оживить Аменхосефа, очень сильно попрошу, он сделает это?
Просители не на шутку испугались и не нашлись сразу с ответом.
— Он сам решает, когда и что делать с человечьей жизнью.
Рамзес грустно-прегрустно усмехнулся.
— Я так и думал. Почему-то.
И надолго призадумался.
Глубокие черные тени залегли под глазами, губы искривила внутренняя боль, крепко сжались кулаки. Словно не в собственном дворце сидел он на троне, а мчался в лихую атаку на хеттов, и глотал густую липкую палестинскую пыль из-под конских копыт. Рамзес пристально поглядел прямо в глаза сынам Израиля, как никогда прежде суровый и сказал так:
— Я видел множество царств: Хатти и Сирию, Нубию и Эфиопию, но нигде не нашел земли щедрее и прекраснее, чем Египет. Великий Нил дарует нам два урожая в год, ремесла процветают, народ богатеет, а жрецы знают верный путь в загробную жизнь. Мне не понять вас, Моисей и Аарон. Но одно я знаю точно, однажды отправившись на поиски благословенных краев с реками полными молока и меда, можно так никогда и не найти такого места. Опыт подсказывает мне, что подобных земель нет вовсе, а благословение можно только заработать тяжкими трудами. Помните, мир велик, люди живут везде. И для всех израильтяне рискуют навсегда остаться нежеланными и нежданными пришельцами, — сказал царь египетский. — Вы отправитесь в очень и очень долгий путь, обрекая на страдания невинных детей.
В наступившей вдруг тишине его голос звучал словно раскат грома.
— Такова воля Господа нашего, — отозвался эхом Моисей.
Рамзес поморщился.
— Что ж ступайте своей дорогой сыны израильские, я не стану держать силой ни детей ваших, ни жен, ни скот мелкий и крупный. Уходите! И оставьте меня в покое, наконец. У меня сын умер.
Ошеломленные и несказанно обрадованные Моисей и Аарон поспешили покинуть царский дворец. Они несли своему народу радостную весть.
— Пошлем следом войско и перебьем всех до единого? — воодушевленно спросил Хаэмуас.
Младший сын Рамзеса всегда отличался воинственностью и жестокостью, но как военачальнику ему не было равных.
— Нет, — ответствовал жестокосердный фараон. — Каждый сам вправе выбирать путь. Народ сей избрал стезю скитаний — их право. Пусть идут!
21.11.2007
Высеченный на камне текст договора Рамсеса II с царём хеттов Хаттусили III — это самый древний из мирных договоров, сохранившихся в истории, выставлен на обозрение в холле нью-йоркской штаб-квартиры ООН.