Рассказы
Шрифт:
— Мне жалко… жалко…
— Чего тебе жалко?
— Жалко мне…
— Плитки?
Ей вдруг захотелось схватить молоток и крушить все подряд. Плитки, тарелки, стены, стекло в окне. Если б она могла все это разбить, ей бы наверняка стало легче, свободней на душе. Овладев собой, Мария поднялась на ноги.
— Вот видишь, — сказал Йозеф, — из-за такой-то ерунды…
— Молчи, прошу тебя, только молчи. — И Мария принялась распаковывать посуду, внешне спокойная, только щеки у нее горели от
Йозеф привстал со стула и застонал.
— Йозеф! — отчетливо донеслось снизу. Видно, мать подошла к самой лестнице. — Йозеф!
Мария взглянула на мужа. Тот сделал рукой отрицательный жест.
— Скажи, не могу. Мне нехорошо.
Никогда он не посылал Марию с какими-либо поручениями к матери. Она удивилась, не понимая, что бы это значило. Спустилась на площадку между этажами. Старуха стояла под лестницей.
— Я тебя не звала, — неласково встретила она невестку, — пускай выйдет Йозеф.
— Йозеф послал меня, — сказала Мария. — Он не может прийти. Ему плохо.
Старуха смерила ее испытующим взглядом:
— Не идет, потому что ты ему наплела бог весть что.
Мария с достоинством повернулась к старухе спиной и подчеркнуто легко взбежала к себе, на второй этаж.
— Лгунья! — закричала ей вдогонку старуха.
На кухню Мария вернулась уже в значительно лучшем настроении. Йозефа на кухне не было. Она отворила дверь в комнату. Здесь у одной стены стоял буфет, у другой — кресло, у третьей — диван. В большой комнате мебель терялась. Без занавесок, ковра и картин было пустовато. Йозеф лежал на диване, и его бледный лоб покрывали капельки пота. Завидев Марию, он пробормотал:
— Мне очень плохо.
— Что-нибудь болит?
— Все. Когда я был внизу, понимаешь, — он говорил медленно, через силу, — подо мной развалился ящик.
— Надо же сообразить! — сказала Мария. — Становиться на ящик, на котором сидела она.
— Она тут ни при чем.
— Ну, конечно. Удивляюсь, как этот ящик не развалился под ней.
— Может, сделаешь мне примочку?
Мария намочила в кухне тряпку, но непонятно было, куда ее класть. В конце концов она положила тряпку на голову.
— Йозеф, — послышалось совсем близко.
— Притащилась на кухню, — отметила Мария.
Дверь в комнату задергалась, отворяясь, — старуха вошла, еле переставляя больные ноги. Минуя взглядом Марию, она долго, пристально рассматривала лежащего Йозефа. Наконец раскрыла рот. И произнесла фразу, которая вертелась на ее языке с той минуты, как ушел сын:
— А что будет с часами?
— Мне плохо, — вздохнул Йозеф.
— Ни с того ни с сего? — усомнилась старуха.
— Да, ни с того ни с сего.
— Ах, боже-боже-боже… — запричитала старуха. — Как я теперь узнаю время? Ведь надо же мне
— Придется обождать, — сказал сын.
— Обождать? Но ведь надо мне знать, который час. Если не можешь сам, скажи ей, пускай она повесит.
Йозеф посмотрел на Марию. В ее покрасневшем лице он прочел решимость не сдаваться.
— Скажешь или нет? — настаивала старуха.
— Мне плохо, — снова вздохнул Йозеф.
— В игрушки со мной играете! — воскликнула старуха. — Сбережения мои выманили, а теперь в игрушки играете? Мне нужно знать, который час.
— Может, сделаешь? — тихо спросил Йозеф. Мария не узнавала мужа. Это был не он. Ее взволновало такое явное отпадение Йозефа от материнского клана. Это пробуждало сочувствие, а сочувствие воскрешало умершую любовь.
— Не могу, — ответила она. — Еще не окрепла. Ходики тяжеленные, не стану я надрываться.
— Я уже из-за них надорвался, — сердито заметил Йозеф.
— Сговорились! — крикнула старуха.
— Идите кричать вниз, — посоветовала ей Мария.
— Что? — взвизгнула старуха. — Меня выгоняют из собственной квартиры?
— Ваша квартира внизу, — сказала Мария, подталкивая старуху к двери.
— Помогите! — завопила старуха. — Бьют! Йозеф!
Йозеф лежал с закрытыми глазами.
Марии удалось выставить старуху на лестничную площадку. Та все не умолкала. Мария выпроводила ее и с лестницы.
— Грабители! — орала свекровь. — Проклятые!
Она села на нижнюю ступеньку, и оттуда ее уже было не сдвинуть. Старуха была могучая, тяжелая, и Мария оставила ее там.
— Ах ты муха! — насмехалась она. — Муха. Не делала бы абортов, была бы такая же крепкая, как я.
Словно не было того памятного для Марии вечера, когда решался вопрос о ребенке. Старуха тогда твердила. «Сперва дом, потом ребенок, всему свое время».
— Если еще раз, — сказала Мария, — если еще хоть раз вы подниметесь ко мне наверх, я не поведу вас вниз, а спущу с лестницы.
— Муха, — повторила свекровь.
В комнате наверху было тихо. Йозеф лежал, не открывая глаз.
— Спишь? — прошептала Мария.
— Нет. Мне плохо.
— Позвать доктора?
— Нет, нет. Наверно, пройдет.
Мария вышла на кухню и снова принялась распаковывать посуду. Все убрала, подтерла пол, присела — в комнате стояла тишина.
«Время. Старуха хочет знать, который час, — подумала она. — У нее время долгое, у нас короткое. Теперь ребенку был бы уже годик».
Осторожно нажала на ручку. Йозеф лежал, но глаза его были открыты.
— Не спишь?
— Думаю.
— О чем?
— Понимаешь, мне пришло в голову: если я умру, ты тут останешься совсем одна.
— Глупости. С какой стати умирать?