Рассказы

Уилсон Энгус

И он зачем-то стал читать «Меморандум» вслух с самого начала.

— Право, дорогой, едва ли сейчас уместно… — попыталась было возразить Диана.

Но Роланд сердито накинулся на нее:

— По-моему, я не меньше Уолтера имею право знать, что думает отец. Благословение досталось Иакову, а не Исаву.

— Но я не тебя имела в виду! — тоже повышенным тоном возразила ему Диана.

Леди Омут положила конец спору.

— Я считаю, вовсе незачем ни от кого скрывать, что Генри написал, — сказала она спокойно. — Дети уже большие, — она оглянулась на Пейшенс и Джеффа, — поймут, ведь дедушка не в себе был, когда это писал. Он болен рассудком. Но мы его болезни не стыдимся. Она не позор, а несчастье. — И старая женщина улыбнулась Диане в знак того, что прощает ей промах, совершенный,

конечно, не со зла, а лишь по неведению.

Слова леди Омут явно смутили обоих ее сыновей. Уолтер готов уже был на этом прекратить чтение. Но мать сказала:

— Продолжай, Уолтер, мы ждем, — и он вынужден был дочитать до конца.

Леди Омут слушала, сидя неподвижно, сложив руки на коленях, как привыкла сидеть, когда по радио передавали лекцию.

Кончив читать, Уолтер сказал:

— Ну, не знаю. По-моему, никто не представляет себе масштабов и проблем современного бизнеса. В его время можно было пробиться дубиной. А теперь это как работа с чувствительным прибором: чуть сбой в одном отделе — и последствия сказываются на работе всего треста. А ведь от нее зависит спасение нации, — добавил он, и получилось это у него не гордо, а брюзгливо и жалобно, как и все остальное.

Роланд улыбнулся, он не мог себе представить, чтобы от брата зависело что-то важное.

— Что меня огорчает, — сказал он, и в голосе его звучала неподдельная грусть, — так это беспокойство и страх, которые ощущаются у него в каждой строке. И по-моему, дело тут не только в его теперешней болезни. Мне кажется, он всегда их испытывал, при всем своем мужестве, индивидуализме и властности. Это можно понять, — продолжал он. — На что они опирались? Собственно, ни на что. Одна только железная воля, а под нею — бездонный провал. Интересно, как бы он существовал в таком мире, как наш, где, можно сказать, известны ответы на, все вопросы, практические и теоретические. Все равно бы, наверно, не справился, не хватило бы терпения дождаться результатов, а это самое важное.

Диана протянула мужу свой стакан и поправила на плечах лимонный шарф, готовясь переменить тему разговора, но опоздала — раздался взволнованный, громкий голос Джеффа:

— А по-моему, это ужасно здорово, что дедушка пишет! Вот именно, нам нужно действие. У нас в школе многие так считают, правда. И вот это, что надо больше жизни, а не тощищи этой, и занудства, и только бы сидеть и ничего не делать. Слышать не могу. Я думаю, дедушка вовсе даже и не сумасшедший.

Немедленно вскочила Пейшенс.

— Ты так думаешь? А я — нет. Я считаю, это безобразие, так писать — распоряжаться людьми, требовать всю власть себе, и будто так и надо. Я всю жизнь буду бороться против притеснения.

— Почему же людьми не распоряжаться? — крикнул Джефф. — Когда они сами ничего не делают и другим мешают. Как же можно руководить, если не приказывать? Вся суть в том, что фирма — английская. Так дедушка говорит.

— Ну и что? — Глаза у Пейшенс округлились от негодования. — Это-то и позор! Ты прости, бабушка, но мне просто стыдно.

— Надеюсь, — строго сказал Уолтер. — Что за базар вы тут устроили. Вам следует обоим извиниться перед бабушкой.

— Зато, по крайней мере, младшее поколение немного оживилось, — возразил Роланд.

Диана пришла в ужас.

— Если для этого потребовалось выступление человека, который не в своем… — Она не договорила и тронула свекровь за рукав: — Простите.

— Ничего, — ответила леди Омут. — Наверно, все-таки не надо было читать вслух письма бедного Генри. Хотя не знаю. Он всегда любил, когда затевались споры. — Она взяла колоду карт и стала тасовать. — У вашего дедушки был боевой нрав, — она обратилась к внукам. — И работал он, себя не щадя. Любил все делать сам. И к людям даже очень хорошо относился, если они, конечно, его слушались. Но я думаю, Роланд прав. Генри и вправду всегда был такой беспокойный, так все переживал. Обязательно ему нужно было всякую минуту знать, что все идет, как ему надо, — даже когда дела обстояли прекрасно. Чтобы он себе передышку дал — такого не случалось. Я, бывало, летом жила с вами, — она обратилась теперь к сыновьям, — в Энгмеринге или в Бадли-Солтертоне, но он разве когда на

день приедет, а так нет. Одно лето, ты тогда, Роланд, еще, выходит, учился в Сент-Стивенсе, там был один мальчик, тот самый Кейпел, кажется, помнишь? Его родители звали нас в Торпнесс, но мы так и не поехали… — Она заметила, что отвлеклась, и замолчала. — Ваш отец звонил мне тогда по телефону каждый вечер. Беспокоился, хорошо ли я за вами смотрю. Никому ни в чем не мог довериться. И когда вы выросли, то же самое, не то чтобы он вас не любил, любил, только робел он, не мог поверить, что вы самостоятельные. Ну, правда, дальше-то все хуже становилось. Как это я не замечала? Один раз, помню, вытащила я его на отдых. Поехали мы в Ле-Тукэ, сняли номер в отеле «Вестминстер». Хороший отель, хотя кое-кто мне потом говорил, что надо было остановиться в «Эрмитаже». Но Генри пробыл там только три дня. Он тогда как раз затеял сразу много судебных процессов. Верил, что правда на его стороне. Так оно по большей части и было. Но не всегда. Бывало, он так рассвирепеет, я прямо узнать его не могла. Или в мрачность впадал. У него и лицо менялось. Как во сне бывает: только что один был человек — и вдруг уже кто-то другой. Через это я в первый раз и поняла, как он серьезно болен. Помню, Новый год встречали, тысяча девятьсот тридцать пятый. — Она замолчала, но потом стала рассказывать дальше. — Может, не ко времени сейчас об этом, да я считаю: предрассудки. Выслали Генри незадолго до полуночи в сад, — знаете? — самый черный мужчина из присутствующих должен принести что-нибудь зеленое. Хотя он уже тогда сильно поседел. Вот он входит обратно, а я смотрю и сначала даже не узнала его. Словно его там за дверью кем-то подменили. Ну, а уж вскоре и произошла та страшная история в конторе. — Она положила карты на столик. — Да, невеселый у нас все-таки получился разговор в праздничный вечер.

— Что верно, то верно, — подхватил Роланд; он терпеть не мог излияний. — Кстати сказать, сейчас в самом деле осталось десять минут до полуночи. Где мисс Карвер?

Сестра Карвер уже спускалась по лестнице.

— Спит крепким сном! — объявила она. — И я решила, что, перед тем как сама лягу спать, могу присоединиться к общему веселью. — Она обвела взглядом хмурые лица. — Ну, Джефф, — оживленно воскликнула она. — Даже не знаю, можно ли мне еще вас так называть. Совсем взрослый мужчина. И самый черный из присутствующих. Придется вам выйти за двери и пригласить к нам сюда счастливый Новый год.

Джефф вскочил.

— Отлично! — выкрикнул он. — Я приглашу тысяча девятьсот пятьдесят шестой год. Вот увидите. Это будет год действия, год дерзаний!

Уолтер хотел было его остановить, но леди Омут сказала:

— Что за глупости, Уолтер, разумеется, пусть идет.

Джефф вышел, и за спиной у него воцарилась тишина.

— Вылитый лорд Омут, верно? — бодро сказала сестра Карвер. — Может быть, ему и правда суждено стать великим человеком.

Диана содрогнулась. Пейшенс подошла сзади к матери, обняла ее и поцеловала в щеку.

Сестра Карвер, похолодев, оглядела их вытянутые лица.

— Мне шампанского только самую капельку, — как можно жизнерадостнее произнесла она, обращаясь к Уолтеру.

Перевод И. Бернштейн

notes

Примечания

1

На традиционных лодочных гонках между Оксфордским и Кембриджским университетами гребцы Кембриджа прикалывают голубые розетки, гребцы Оксфорда — синие.

2

Женская Добровольная Служба — общественная организация, которая во время второй мировой войны участвовала в ПВО, а также помогает пострадавшим от стихийных бедствий и пр.

3

Моррелл Оттолайн — хозяйка литературного салона, где в годы после первой мировой войны бывали Лоренс, Хаксли и другие известные английские писатели.

4