Рассказы
Шрифт:
Возможно, Сережа так и растворился бы в этой безначально-бесконечной трассе, не почувствуй Саня, как в открытое окошко КамАЗа, которому она голоснула, покинув гостеприимный полевой стан, залетел на хвосте у плотного сквозняка знакомый запах.
Она попросила притормозить, выбралась из кабины, потопталась на обочине, огляделась и прощально махнула рукой: поезжай. Сережу она нашла сидящим на земле у магазинного крыльца в компании какой-то вольной собаки невразумительной палевой масти, огромной, с остановившимся стеклянным взглядом, очень походящей на волка. Собака застыла в сторожевой позе, ее стоящие по стойке "смирно" уши мелко подрагивали, черный нос шевелился, впитывая и сортируя запахи дороги, —
— Пойдем, Сережа, пора… Пойдем. — И они двинулись вверх по течению трассы.
Собака, вопросительно склонив голову набок, смотрела им в спины, Саня ощущала прикосновение этого волчьего взгляда даже в тот момент, когда они сходили с попутной машины, подбросившей их до точки.
Сережа бродил туда-сюда, шаркал ногами, словно не полагался на зрительную память, а намеревался освоить и узнать рельефы знакомого пространства подошвами, Саня хлопотала на кухне, а когда к вечеру вышла на воздух перевести дух, обратила внимание на белый легковой автомобиль, приткнувшийся к обочине неподалеку от точки.
Автомобиль утробно урчал, как будто вынашивал какую-то тайную мысль, потом сдал назад и остановился как раз напротив жестяного козырька, под которым сидел Сережа. Поразмыслив немного, он тронулся и медленно покатил вперед, кровоточащие ранки его габаритных огней быстро затянулись в пепельных красках трассы, а Саня подумала, что быть беде.
Так оно и вышло: на излете недели этот белый автомобиль зарулил на стоянку. Плавно отворилась широкая дверь со стороны водителя, показался и сам шофер, солидный мужчина в кожаном пиджаке, с грубоватыми чертами лица, вытаивающими из густой, совсем седой бороды; облокотившись на крышу, он медленно обвел взглядом развилку, мусорный пустырь, здание столовки. В бороде его возникло шевеление — он что-то произнес, что именно, Саня не разобрала, но подумала: вот она, беда, а вслед за этим открылась вторая дверь.
Так широкий иностранный автомобиль и стоял, словно плашмя рухнувшая на землю белая птица с нелепо вывернутыми крыльями; из-под правой дверцы показалась маленькая нога в черном чулке и крохотной туфельке на низком каблуке, дотянулась до асфальта, носок замер, как бы проверяя надежность опоры, и какой-то мудрый инстинкт подсказал Сане, кто такая эта женщина.
Потому Саня, привалившись плечом к холодному стальному косяку, безмолвно и обреченно наблюдала за тем, как женщина уверенной походкой направляется в тылы точки, где зябко поеживается после омовения под ледяной струей Сережа. С минуту они стояли друг напротив друга, в лице Сережи медленно прорастало новое, постороннее и совершенно неведомое Сане выражение, он плавно развел руки в стороны, одеяло стекло с его плеч, а женщина протянула ему миниатюрную ладошку:
— Пойдем, Сережа.
Они медленно прошли мимо Сани, бессознательно мнущей в больших руках передник, Сережа — новый, повзрослевший, чужой — обнялся с бородатым, и, прежде чем погрузиться в машину, он оглянулся, обвел взглядом все то же: развилку, пустырь, приземистый вытянутый пенал столовского дома, вагончик на вросших в землю колесах— и пожал плечами.
Они расселись, первым исчез на заднем сиденье Сережа, потом водитель и, наконец, женщина: подобрав длинную юбку, она занесла ногу в салон и уже слегка отклонилась, чтобы бочком, плавно изогнувшись, донести себя до просторного сиденья цвета кофе с молоком, но в этой незаконченной, переходной позе вдруг замерла и посмотрела на Саню, а минут через пять они уже сидели в пустом обеденном зале за крайним столом, прямо под гигантской женщиной, которая вблизи выглядела состоящей из разноцветных и скользких обрезков промасленной ткани, и пили горький коньяк.
Вот
Женщина кивнула: да-да, именно что дорога, без начала и без конца, примерно так я это себе и представляла, ну, всего вам доброго, и спасибо за хлопоты, а Саня пожала плечами: да какие уж с ним хлопоты, он ведь как ребенок.
Женщина сузила глаза: он вам рассказывал? Саня облизала сухие губы: да нет, и припомнила, что ведь и в самом деле он никогда ничего не рассказывал, да и вообще не говорил почти ничего.
Они долго молчали. Женщина вдруг встрепенулась: подождите, я сейчас, сбегала к машине, вернулась с коньяком: тут, знаете ли, без бутылки, как говорят в народе, не разобраться! — но в чем она намеревалась разбираться, Сане было невдомек, да и пить ей не хотелось.
Остается только предполагать, что миниатюрная женщина, разливая по стаканам золотистый напиток, говорила примерно так: это у него, знаете ли, что-то вроде болезни, весной на него находит, поболеет, поболеет, а со временем приходит в себя, становится нормальным, вот как сегодня, вы же видели. Нечто наподобие амока, я понятно выражаюсь? Это мания не преследования, а, наоборот, преследователя, он ведь подкидыш, Сережа, да, подкидыш.
— Ах ты, Господи! — сочувственно закивала бы Саня. — Сирота… Вот ведь беда.
Но женщина в ответ скорее всего поморщилась бы: ах, да нет, это хуже, хуже, чем сирота, безнадежней, нет-нет, не сирота, а именно подкидыш, вы чувствуете разницу? Сирота все-таки способен услышать в себе некое начало, он знает: были у него где-то когда-то родители, были, да вот не стало их, умерли, предположим, это, конечно, тяжко, непоправимо, но перетерпеть можно, а подкидыш, он будто бы взялся ниоткуда, он зачат ночью жестким порогом чужого дома и собственным истошным с голодухи криком.
И Сане, наверное, стало бы очень Сережу жаль, потому что в самом деле у всех есть начало — у нее есть, у Абдуллы, у Цыгана и даже у того гаденыша есть где-то папаша-генерал, а у Сережи, стало быть, нет — и, представив себе такое, она скорее всего тихо, без подготовки и вздохов, заплакала бы, слушая вполуха собеседницу, которая скорее всего посвятила бы Саню в детали Сережиного странного недуга: такое с ним каждый год случается, весной, лет уже пять подряд, с тех самых пор, как умер отец… Не родной отец, нет, а приемный, или как там называется тот, кто усыновляет ребенка… Ушел из дома в чем был, без денег, без документов, а отыскался аж в Смоленской области, в глухомани, на каком-то задрипанном районном аэродромчике — ровное поле с низкой травой, одинокая корова бродит, и "кукурузник" стоит, а на краю поля дощатый дом, опутанный антеннами, высоченный шест, на конце его болтается белый матерчатый колпак наподобие сачка для ловли бабочек. Все, больше там ничего не было. Сережа сидел на земле, привалившись спиной к этому древку, с абсолютно счастливым лицом. И стало ясно: он будет и впредь вот так пропадать… Ходить, бродить, отыскивать шестым чувством свое начало, какую-то одному ему понятную точку в пространстве… Наподобие этой развилки. Ни начала, ни конца, невесомость, зависание между небом и землей…